ЗЕФИРА
Имя Джасина обрушивается на меня леденящей волной ужаса.
И волной грёбаной ярости.
— Не смей говорить о нём, — рычу я, лихорадочно соображая, как быстро смогу вонзить ногти в живот колдуна и выпустить ему кишки. Я убью его. Здесь и сейчас. Я найду способ, чего бы мне это ни стоило.
Колдун ухмыляется с безумным восторгом:
— Он был экспериментом. Гипотезой, которую я выдвинул и которая в итоге полностью подтвердилась. Ты готова на всё ради любви, и, конечно же, это так. Такова твоя природа, моя возлюбленная жена. Тебе никогда от этого не сбежать.
— Ты… ты несёшь полную херню. Джасин спас меня от обломков кораблекрушения почти девять лет назад. Я тогда тебя даже не знала.
— О да. Он был чистым и добрым, и ты пожертвовала всем ради него. Моя ошибка была не в твоём спасении, а в том, что я убил его после. Вот почему он должен был оставаться в живых, когда я вернул его. Я знал, что моя истинная власть будет заключаться в том, чтобы держать его жизнь в своих руках. — Колдун оскалился, и тот день в Люции — на берегу — вернулся ко мне с оглушительным, тошнотворным треском.
Умирающий Джасин. Появление колдуна. Продажа души ради спасения мальчика, которого я любила.
Затем колдун воскресил его, обратив в русала. Вырвал нас обоих и уволок в свой грёбаный замок, где я должна была жить в башне, а Джасин…
Джасин должен был охранять её.
Охранять меня.
Восемь проклятых лет я видела Джасина в стенах, в полу, в потолке. Каждый день. Каждый час. Он был прямо там, но не мог заговорить со мной. Мне не дозволялось видеть его, если только колдун не присутствовал лично. И я знала — знала, что колдун пытал нас обоих. Заставлял Джасина смотреть на мои мучения. Заставлял его оставаться неподвижным и безмолвным. Мои пальцы сжались в кулаки. Кандалы загремели от того, как сильно меня сейчас трясло.
— Это ранило тебя, верно? — проворковал колдун. — Когда я сказал, что ты сможешь сбежать к своей свободе, если — и только если — сама убьёшь мальчишку? В глубине души я думал, что ты скорее покончишь с собой, но ты всегда была слишком эгоистична для этого. Не так ли? Как бы сильно ты ни любила кого-то, себя ты всегда любишь больше.
Меня колотило крупной дрожью. Я не могла остановиться. Тошнота подступила к горлу, обжигая язык, но я не могла даже открыть рот, чтобы меня вырвало.
— Ты вырезала сердце Джасина и даже не остановилась, чтобы оплакать его.
Храм закружился передо мной. Я почти пожелала, чтобы пол разверзся и поглотил меня целиком, но я не могла позволить колдуну жить.
— Перестань, — прошептала я, задыхаясь. — Это… это было милосердием.
— Нет. Не было. — Колдун опустился передо мной на корточки, мягко обхватив мою щеку ладонью и запрокидывая мою голову назад, пока я не уперлась взглядом в эти жуткие бронзовые глаза. — Это был твой выбор, Зефира. Всё это всегда было твоим выбором. Ты сама взяла тот нож. Ты сама вонзила его ему в грудь. Ты пробила его плоть и вырезала сердце. Потому что ты этого хотела. И что ты сделала после? Зарыдала? Поколебалась? — Он покачал моей головой вместо меня. — Нет. Ты побежала.
Мои мышцы сводит судорогой, и я пытаюсь оттолкнуть колдуна. Но кандалы затягиваются сильнее. Они врезаются в кожу, и я… я провела шесть месяцев, подавляя это. Я не могу… я не хочу вспоминать об этом сейчас.
Кровь на моих руках. Зияющая рана в груди Джасина. Его глаза — широко распахнутые от злости, от печали, от предательства. Моего предательства. Наросты из морских уточек на теле Джасина исчезают, когда он умирает, а его хвост снова превращается в ноги. Он выглядит в точности так же, как в тот день, когда умер на пляже острова. Я роняю нож. Мои кандалы расстёгиваются. Они открываются и с грохотом падают на пол.
Джасин мёртв.
Джасин мёртв, и… мне нужно бежать. Прочь. Сей же час.
Не оборачиваясь, ни на секунду больше не глядя на него, я мчусь к дверям замка. Колдун медленно считает за моей спиной, прежде чем крикнуть:
— Не волнуйся, Зефира. Я найду тебя. И как только найду, мы наконец поженимся.
Сердце ныло, разрываясь на части. В моей памяти всплыли жемчужно-белые волосы Джасина. Его лёгкая улыбка. Его плутовской смех. Я вспомнила его внутренности на своих руках. Я убила его. И я не остановилась, чтобы оплакать его. Я запретила себе когда-либо думать об этом снова. В чём-то колдун был прав — я хотела убить Джасина, потому что это означало мою свободу.
Я убила мальчика, которого любила, чтобы спасти себя.
И я сделала бы это снова, был он узником… или нет.
— Ты ничтожная, паршивая девчонка, — произнёс колдун. — И именно за это я люблю тебя. — Его магия обвила мои ноги увядающим плющом, пока я не лишилась возможности двигаться. Не могла моргнуть, открыть рот или хотя бы заплакать. — Смерть Джасина научила меня кое-чему очень ценному. С тобой всё всегда упирается в любовь. Любовь к незнакомцу. — Колдун повернул мою голову в сторону Гавриала, который сжимал раздробленное колено и покачивался из стороны в сторону в агонии. — Любовь к королевству, которого ты никогда в глаза не видела. — Затем он повернул мою голову к Амайе. Она шарила по полу в поисках своего глазного яблока, а её невидящий взгляд всё ещё исходил кровью. — Любовь к подруге. — Теперь Веспер, которая отчаянно царапала клетку на своём лице, пока её хвост был прибит к полу. Каждое из этих зрелищ въедалось мне в кости. Это было невыносимо больно.
И я знала, куда он заставит меня посмотреть дальше. Я не хотела видеть его. Я не хотела думать о том, что теряю.
Однако у меня не было выбора. Колдун заставил меня посмотреть прямо на умирающего чернокнижника.
— Любовь к родственной душе.
Дыхание Ариона было едва различимым. Он привалился к стене, скрючившись и из последних сил пытаясь дотянуться до одного из брошенных на полу орудий. Мы оба знали, что это не поможет. Мы все были практически мертвы. Безысходность вонзила в мою грудь свои острые когти. Но я не хотела сдаваться.
Я сбежала. Я боролась за столь многое.
И у меня ничего не осталось.
Магия колдуна отпустила меня, освобождая тело и рот, и я ощутила вкус ненависти на языке. Панику, агонию и ужас, которые я испытывала на протяжении восьми грёбаных лет.
— Джасин мёртв. Это то, что ты хочешь от меня услышать?! Я любила его, и я убила его. Я убила его, чтобы сбежать от тебя! — Мой голос сорвался от стыда. Вины. Я презирала себя. Я ненавидела себя так долго. Но колдуна я всё ещё ненавидела сильнее. — Так какое отношение всё это имеет к сердцу Мортема? — прохрипела я, отказываясь плакать, пока колдун безжалостно сжимал мои щеки. — Забери его сам. Возьми его. Убей нас. Заканчивай эту грёбаную клоунаду, пока ты не уморил нас со скуки до самых Бездн. Я знаю, что совершила. Я этим жила. Мне не нужен твой грёбаный урок истории о твоих дебильных играх.
— Хватит прикидываться идиоткой. Посмотри вокруг, жена, — прорычал колдун. Его глаза блеснули неприкрытой злобой. — Я бы забрал сердце, если бы мог. Я бы не оставил его гнить здесь на пятьсот грёбаных лет, если бы имел возможность украсть его сам.
Я закипала ещё сильнее, лишённая страха. Что ещё он мог мне сделать? Что ещё во мне осталось сломать?
— Ты ведь должен быть самым могущественным…
— Сила — ничто, если она скована ограничениями! — Он с силой оттолкнул меня, отходя прочь к сундуку. Он кружил вокруг него на расстоянии, словно что-то не пускало его подойти ближе. — Пошевели мозгами. Оно было погребено в моей впадине. Я правил бок о бок с ним веками. Я проклят и никогда больше не смогу ступить на сушу. Неужели ты действительно не видишь общую картину, даже когда краска стекает прямо перед твоими глазами? — Он уставился на меня, удерживая мой взгляд в плену своего порочного умысла. — Открой мой сундук, Зефира. Отдай мне моё сердце.
Открой… мой…
Нет. Нет, нет, нет.
Я сделала шаг назад, спотыкаясь.
Моё сердце. Моё сердце. Моё сердце. Как ядовитая колыбельная, эти два слова закружились в моём черепе, пока я не лишилась способности думать или слышать что-либо ещё. Моё сердце.
Моё. Сердце.
Я осмотрела комнату в поисках украденных мозаичных плиток, хоть какого-то намёка, но они исчезли. Всё, что осталось — статуя бога смерти. Два крыла раскинулись из камня, отбрасывая насмешливую тень позади колдуна. Словно у него… словно у него тоже были крылья.
Нет. Это неправда. Он лжёт. Я затрясла головой, будто это был мираж и я могла прогнать эту сцену, просто моргнув.
— Ты не можешь быть… ты не…
— Мортем, — прохрипел Арион, наконец переведя взгляд на колдуна. Он рванулся вперёд, используя остатки сил, чтобы метнуть кинжал. Но он был слишком слаб. Оружие лишь скользнуло по плечу колдуна, едва поцарапав бронзовую кожу. Крошечный порез затянулся мгновенно.
— Это невозможно.
— Разве? Я — повелитель смерти. Я самый могущественный бессмертный в мире. Кем ещё я мог быть? — Колдун — Мортем — рассмеялся, прежде чем наклониться и подобрать кинжал с пола храма. Он протянул его мне рукоятью вперёд. — Хочешь попробовать?
Я свирепо смотрю на клинок. На него самого, от его бронзовых волос до божественно красивого лица и нашей крови у его ног. Сжимающий внутренности ужас ползёт по моему позвоночнику, когда правда наконец грозит окончательно раздавить меня. Мортем. Человек, который пытал меня, манипулировал мной, издевался надо мной, был вовсе не человеком — не русалом и не колдуном, — а тем самым кошмаром, который преследует сны каждого мерроу. Враг нашего народа. Погибель мира на этой земле.
Мортем.
Бог Смерти.
В его бронзовых глазах вспыхивает предвкушение удовольствия от того, что он прочёл на моём лице.
— Соскучилась по мне, моя возлюбленная?
Я выхватываю кинжал из его рук прежде, чем он успевает заметить, как сильно они дрожат, и шагаю в сторону, заслоняя собой Ариона. Арион. Его лёгкие клокочут, когда он делает свои последние вдохи, а я… я не знаю, как ему помочь. Я не знаю, что делать. Мои пальцы мёртвой хваткой впиваются в рукоять кинжала — потому что я ничего не могу сделать. Мортем победил. Снова. И всё же…
— Я бы перерезала тебе горло, если бы это действительно могло причинить тебе боль.
Он прижимает руку к сердцу в напускной муке:
— Ты причиняешь мне боль, жена.
И его голос, когда он произносит это последнее слово — жена, — звучит странно интимно, почти многозначительно, словно нас двоих связывает какая-то великая, коварная тайна. Но тайн больше не осталось. Он раскрыл всё, забрал всё, оставив после себя пять пустых оболочек. Оставив меня ни с чем. У меня ничего нет. Я ничто. Из-за него.
— Значит, ты потерял своё сердце… Вила вырезала его из твоей груди, прокляла тебя на жизнь в море, а ты убил её. Не повезло, бывает, но какое отношение всё это имеет ко мне?! В чём был смысл всей этой… этой херни? Ты тратишь вечность на то, чтобы играть в игры с смертными? Ты… ты больной на всю свою грёбаную голову. — Боль. Страдания. Мучения. Логика подсказывает, что такова его природа. Он — бог человечества, бог смерти, но почему именно я? Почему это жуткое, всемогущее божество выбрало мишенью для своих истязаний меня? Чувство надвигающейся катастрофы скручивается всё туже, пока я смотрю на него. Пока он смотрит на меня.
Я упускаю что-то важное. Слишком сосредоточившись на переднем плане, чтобы разглядеть масштабную картину. А масштабная картина определённо была — я вижу её отголоски в торжестве, сквозившем в золотом взгляде Мортема. Словно прочтя мои мысли, он скалится:
— Хочешь, я напомню тебе?
Прежде чем я успею ответить, он взмахивает рукой, и тени на стенах храма приходят в движение. Они начинают сплетаться в изящные силуэты, подбираясь ближе и кружась вокруг Гавриала, вокруг Амайи и Веспер, пока наконец не замыкают кольцо вокруг Мортема и меня. Они кажутся смутно знакомыми. Крылатый мужчина и русалка. Мортем и Вила. Я узнаю эту историю на уровне инстинктов; вот он заключает её в свои объятия и целует. Она вырывается из его хватки и спасается бегством. Когда он пускается в погоню, волоски на моей шее встают дыбом, и я завороженно наблюдаю за тем, как он настигает её, обнимает, но фигура Вилы вдруг сжимается, темнеет, уходя в себя, пока окончательно не взрывается изнутри.
Голос Мортема звучит мягко, когда он заговаривает снова:
— Люди и мерроу — смертные — рассказывают историю о боге и богине, которые любили друг друга и воевали друг с другом. Понимают они истинную личность русалки или нет, суть легенды неизменна. Она прокляла меня. Я убил её. И вместе жизнь и смерть разрывают этот мир, создавая Бездны.
Пока он говорит, балет теней начинается заново; фигуры ткутся вновь, повторяя свой макабрический танец. Поцелуй. Побег. Взрыв. Жгучая боль сковывает моё горло, пока я наблюдаю за ними, и я с трудом подавляю необъяснимый всхлип. Это не имеет никакого смысла. И это имеет идеальный смысл. Мой желудок скручивает от странных, чужеродных эмоций, пока Мортем шепчет:
— Но эта сказка не совсем правдива. Я не умер. И я не проклят на прозябание в подземном мире, чтобы коротать своё бессмертное существование среди несчастных душ. Я здесь. Я паромщик.
Моё горло окончательно пережимает:
— И что с того?
— Боги этого мира всегда олицетворяют лишь одну вещь: баланс. Жизнь и смерть не могут существовать друг без друга, — произносит Мортем. При этих словах балет теней рассеивается, обращаясь в медный силуэт весов, зависших в воздухе между нами. — Если я здесь, если я лишён части своей силы и чаша весов ещё не склоняется в мою пользу, как ты думаешь, где сейчас Вила?
Весь мир сужается до его ненавистного лица.
Если то, что он говорит, правда… если он никогда не уходил…
— Она тоже никогда не уходит, — слова срываются с моих губ едва различимым шёпотом, и я неистово трясу головой, пытаясь прояснить её. Понять. Потому что баланс нарушен. Или, по крайней мере, изменён. Если Мортем лишен половины своего могущества и проклят в четырёх морях, тогда Вила… с ней тоже должно было что-то произойти. Она должна была ослабнуть. «Это вообще не имеет к тебе отношения», — сказал он, но сейчас абсолютно все смотрят на меня. Даже Арион, который протащил себя через лужу собственной крови, чтобы коснуться моей лодыжки. Его прикосновение холодное. Слишком холодное.
— Зефира, — выдыхает он.
Мой желудок ухает вниз, а рот заполняет горькая желчь.
Когда Мортем улыбается на этот раз, сами Бездны разверзаются, и Смерть смотрит на меня в ответ.
— Мы вечны, — просто говорит он.