ЗЕФИРА
Я отшатываюсь назад, и рука Ариона соскальзывает с моей кожи. В ушах начинает звенеть тонкий, пронзительный гул.
— Я не…
— Богиня? — заканчивает за меня Мортем. — Возможно, не сейчас, но когда-то давно ты была самым прекрасным созданием на этой земле. — Он следует за мной тенью, шаг в шаг, каким-то образом предугадывая каждое моё движение. — Вила, дорогая моя. Моя жена. Ты всегда возвращаешься домой.
Это слишком нелепо. Самая бредовая теория, которую только можно было состряпать. Я не какая-то особенная, я не богиня.
Я всего лишь Зефира.
Русалка. Женщина.
Мой взгляд инстинктивно мечется по храму в поисках любого пути к спасению. Я… мне нужно уйти, нужно бежать, и… дерьмо. Чёрт, этого просто не может происходить. Когда Мортем преграждает мне путь, я поспешно ухожу в сторону, но он следует за мной без колебаний. Он всегда следует за мной. Его одержимость ни разу не пошатнулась с того самого момента на пляже.
«Я с тобой, Зефира. Я всегда буду прямо здесь, с тобой».
Этот человек — этот бог — либо сошёл с ума, либо… он прав. И в эту секунду я не могу решить, что из этого хуже.
— Моё… моё имя Зефира. Зефира из Силь. — На последнем слове мой голос перехватывает. — У меня есть отец и брат. У меня была мать. Она погибла от рук людей… пиратов. Они пронзили её копьем при первой же встрече.
— Неужели? — легкомысленно роняет он, продолжая выслеживать меня, как хищник. — Или это был кто-то, замаскированный под пирата? Неужели твой отец видел что-то большее, чем просто финал гибели твоей матери? Мы вечны, дорогая моя. Мы всегда переплетены.
Нет. Грёбаное нет. Богиня, меня сейчас вырвет. Но от этой мысли становится только хуже. Я не могу быть… я не Вила.
— У меня есть воспоминания. У меня есть детство. Я… я провела восемь лет, увядая в твоём замке. — Где он наказывал меня. Каждый божий день. Где он никогда не отпускал меня, где он причинял мне боль, где он запирал меня в темноте и упивался моими криками. Незваный балет теней снова прокручивается в моей голове: то, как Мортем пытал Вилу, пока она не взорвалась.
— Ты всегда так делаешь. — Когда моя спина упирается в статую Вилы, он перехватывает мою руку, прижимаясь к ней губами. — Я всегда нахожу тебя, как бы тебя ни звали — Вила, Серафина или Зефира. Мы предназначены друг другу судьбой.
Я пытаюсь, но не могу вырвать руку.
Если всё это правда — что определённо не так, — то эта мысль мало утешает. Воскресать после каждой смерти только для того, чтобы страдать ещё сильнее, чтобы тебя снова, и снова, и снова пытали те же самые жестокие руки. Целые жизни, полные насилия. Целые жизни безнадёжных скитаний. Никто не заслуживает такого. Никто. Мне наконец удаётся выдернуть руку из его хватки.
— И всё это ради того, чтобы наказать женщину за… за то, что она тебя не любила?
— Поначалу. — Мортем наклоняет голову, словно искренне обдумывает мой вопрос. — В самом начале, когда мы были божествами, всё дело было в твоих непостоянных чувствах. В том, как ты могла смотреть на меня с теплом в один день и с ледяным презрением в другой. В том, как ты заменяла меня меньшими мужчинами и женщинами. Смертными. — Его губа кривится, когда он добавляет: — Ты жила этим, пожирая жизнь и любовь, как изголодавшаяся женщина. Почему ты не могла понять, что я… я любил тебя, Вила? — Без предупреждения его рука вскидывается, хватая меня за волосы, и он с грубой силой наматывает их на кулак, притягивая меня к себе. — Я бы отдал тебе всё.
Я скалю зубы, не в силах пошевелиться:
— Ты ненормальный.
Низкий, опасный рокот вырывается из его груди.
— Я люблю тебя даже сейчас, и всё равно этого мало. Ты заманила меня сюда, в этот самый храм, понимаешь? Ты обещала выйти за меня замуж на вечность, но сама вырезала моё грёбаное сердце. — Если это вообще возможно, его хватка на моих волосах становится ещё крепче, едва не сдирая кожу с черепа, но я отказываюсь кричать. Челюсти сжимаются от напряжения так, что готовы треснуть. — Ты прокляла его, спрятав там, где только ты могла его найти. Коснуться его. Использовать его.
В моей голове набатом бьет тревога, но я по-прежнему не могу пошевелиться, не могу сделать ничего, чего Мортем не позволяет. От боли в коже головы на глаза наворачиваются слезы. Уже не важно, правда ли то, что он говорит; он верит, что это правда, и у него нет намерений отпускать меня. Отпускать кого-либо.
— Когда я убил тебя, — цедит он сквозь зубы, — я думал, этого будет достаточно. Я думал, ты останешься мёртвой, а руины Бездны смыло вместе с твоим трупом. — Его рука выкручивает пряди. — Представь моё удивление, когда всего через несколько лет к моему желобу приплывает русалка с розовыми волосами и сверкающими звёздами в бирюзовых глазах. Она даже пахла как ты. Говорила как ты. Выглядела как ты. Переродившаяся Вила, только она — ты — понятия об этом не имела. — Он смеётся, и этот звук кажется холодным и тёмным. Мёртвым. — Ты наконец оказалась в моих руках, и я мог делать с тобой всё, что пожелаю. Я провёл века с тобой, моей прекрасной марионеткой, ожидая дня, когда ты откроешь этот бронзовый сундук и вернёшь мне сердце, но за все эти жизни ты ни разу не полюбила меня. Ты всегда проникалась ко мне презрением.
Он запускает вторую руку в мои волосы, приближая своё лицо ещё ближе. Говорит прямо мне в губы, отчего меня откровенно тошнит.
— Было ощущение, будто наша трагедия въелась в твои кости, — произносит он, — и ты на подсознательном уровне знала, что нужно избегать двери, появившейся в полу самой нижней комнаты замка. Ты знала, что Абиссис нужно держать в тайне, а вместе с ним и моё сердце.
Я с силой бью его коленом в пах и выскальзываю из зоны досягаемости, когда его хватка ослабевает. Наваливается свинцовое осознание: один раз он меня отпустил. Я не жду, что он сделает это снова, но это не значит, что я сдамся без боя. Если этот ублюдок ещё раз ко мне прикоснётся, я отрублю ему руки. И мне плевать, что они могут отрасти заново.
— Не представляю, как вообще кто-то мог тебе помогать. Ты чудовище.
Он игнорирует мои слова.
— Всем этим я обязан Джасину. Конечно, ты влюблялась почти в каждой жизни, так что, возможно, это моя вина, что я не разглядел всё раньше. Но единственный способ, которым ты могла вернуть моё божественное начало, требовал правильной мотивации. Богиня Жизни, Любви и Моря. Ты сделаешь всё ради тех, кого обожаешь. Когда чернокнижник — чья хвалёная магия проникла даже в мой замок — начал искать мою силу, я понял: время пришло. В конце концов, ты способна влюбиться даже в грёбаный камень. А кто такие чернокнижники, как не камень, кровь и война? — Взмахнув рукой, он добавляет: — Я предложил тебе сделку, позволив бежать прямо к берегам Мортии, пока Гавриал искал нужные тексты, чтобы искусить чернокнижника. Я делал то, что позволяло расстояние — сажал семена, которые мог поливать из своей океанской тюрьмы, а затем… ждал. Ты не разочаровала меня, Вила, жена моя. Нам не сбежать от своей судьбы, верно?
Он подходит ближе, и с каждым шагом его притворство осыпается, обнажая истинное, глубинное зло. Его голос теряет всякое лукавство, когда он произносит:
— Открой сундук, Вила. Верни меня в моё истинное состояние — и спаси своих друзей.
И вот оно.
Причина всего этого.
Он думает, что я единственная, кто может достать его драгоценное сердце — вернее, это может только Вила, — а остальные… они лишь рычаг давления. Он притащил их сюда, чтобы гарантировать, что я исполню его волю. «С тобой всё всегда упирается в любовь. Любовь к незнакомцу, к королевству, к подруге и… к Ариону. К родственной душе».
Я оглядываюсь на него и вижу, что его серебряно-золотые глаза устремлены на меня. Каким-то образом ещё жив. Несомненно, дело рук колдуна. Его крылья беспомощно дёргаются, отчаянно пытаясь притянуть его ко мне. Но они не могут. Словно в подтверждение этого — будто он ждал, пока я посмотрю на него, — веки Ариона вздрагивают и закрываются. И больше не открываются.
И это наконец происходит.
Мортем окончательно ломает меня.
— Я не верю тебе, — шепчу я. Богиня никогда бы не позволила этому случиться. Богиня знала бы выход — использовала бы свою силу, чтобы спасти людей, которых любит. Я не она. Я недостаточно сильна, чтобы быть ею.
— Тогда спроси свою подругу. — Мортем взмахивает рукой, освобождая Веспер из клетки. Она падает вперёд, жадно хватая ртом воздух, после чего встречается со мной взглядом — удручённым, безнадёжным.
— Я не могла его открыть, — признаётся она тихим, глухим голосом. — Я пыталась забрать сердце… остановить это до того, как он прибудет… — Её горло дёргается, но слёз нет. — Я не могла открыть сундук и не могла дотянуться до сердца. Он заперт, а я не смогла вскрыть замок.
Я смотрю на Мортема, и мне хочется наброситься на него, закричать, высказать, как сильно я его ненавижу.
— Я люблю тебя, Зефира, потому что твоё презрение не существует и не может существовать без любви. Для тебя они неразрывно связаны. Поэтому, когда ты говоришь «я ненавижу тебя», я знаю: на самом деле ты имеешь в виду «я люблю тебя».
— И если я сделаю это, — произношу я вместо этого, — если я попробую открыть его… ты оставишь нас в покое? Всех нас?
— Всё сработает. — Он подходит ближе, слишком близко, так что наши носки почти соприкасаются, и возвышается надо мной. Его палец ласкает мой подбородок.
— Даже Эос, — говорю я. — Верни её прямо сейчас. Не как свою служанку, а точно такой же молодой девушкой, какой она была до смерти.
— До того, как ты обрекла её на смерть, ты имеешь в виду, — холодно поправляет Мортем.
— Да, — соглашаюсь я, не моргая. — До того, как я стала причиной её гибели, она была счастливой, полной жизни и жила со своей сестрой на улицах Крестфолла. Я хочу, чтобы она вернулась к этому, и хочу, чтобы ты дал им достаточно монет, чтобы они могли уехать. Я хочу, чтобы ты помог им найти лучшее место для жизни. Я хочу, чтобы ты помог народу Амайи. Я хочу, чтобы ты вытащил Гавриала из его башни и аннулировал его долг. Я хочу, чтобы ты спас жизнь Ариона. Я хочу, чтобы его магия восстановилась, и я хочу, чтобы он… чтобы он вернулся туда, где его место, без каких-либо последствий. — Я свирепо смотрю на этого омерзительного бога, вздергивая подбородок в знак очевидного упрямства.
— Ты многого просишь, Вила.
— Как и ты, Мортем.
— Ладно, жена. Да будет так. — Ещё один взмах руки, и душа Эос материализуется во вспышке солнечного света на ступенях храма. Она обретает плотную, истинную форму. Длинные ноги, тонкие руки, сияющие глаза. Я снова едва не падаю. Видеть её — это так прекрасно. Я готова разрыдаться. Веспер действительно плачет — на этот раз беззвучно. — Эос будет жить. Народ Амайи будет процветать. Долг Гавриала будет аннулирован. А твой ненаглядный чернокнижник может возвращаться в свою мрачную башню.
Моё сердце пускается вскачь.
Эос здесь. Она прямо здесь. Смотрит на меня, её глаза расширены от удивления, а рука взлетает к губам.
— Зефира, — шепчет она. Мне больно. Мне больно всем телом.
Как я могу сказать «нет» этой сделке?
Как я могу отказаться, если без этой сделки ни для кого из нас ничего не останется?
— Не надо. — Голос Ариона, нити его магии, проникают в моё сознание с поразительной ясностью. Моё сердце подпрыгивает от этого звука — от того, какой он сильный, какой живой, точно такой же, как при нашей первой встрече. И моё сердце снова разбивается вдребезги. — Зефира, не спасай нас. Не выпускай его в мир. Мортем убьёт тебя. Если ты сделаешь это, баланс окончательно рухнет, и он станет безграничным. Ты умрёшь. Насовсем. Ты должна отпустить нас. Ты должна спасти себя.
На последних словах я едва не плачу. После всего, через что мы с Арионом прошли — от незнакомцев до врагов и до этого момента, — последние мысли в его удивительной жизни посвящены мне. Моему счастью, превыше всего и всех остальных. И это ранит. Богиня, как же больно видеть его лежащим там, прямо за чертой досягаемости. Навсегда вне досягаемости.
Арион практически мёртв. Мы все практически мертвы.
«Я бы любил тебя».
«Ты должна спасти себя».
Но я уже пробовала это. Я продолжала ставить себя на первое место. И из-за этого прокляла каждого человека, который меня любил. Джасин. Эос. Арион. Я думаю об их именах с той же поразительной ясностью, что звучала в голосе Ариона. Я вырезала сердце Джасина. Я убила его. Я бросила Веспер, и Эос, и Ставроса, и Эос со Ставросом погибли из-за этого. И Арион… я запутала наши жизни. Сама того не ведая, я утянула его прямо в это грёбаное месиво.
Нет. С меня хватит спасать себя ценой чужих жизней. Нет смысла жить без дружбы, без доверия, без любви. Я была одна — глубоко, по-настоящему одна — почти десять лет. Я не стану делать это снова.
Не имея другого выбора, лишённая иных надежд, я приближаюсь к бронзовому сундуку тяжёлыми, негнущимися шагами. Однако, дойдя до него, я не могу не поколебаться, даже чувствуя спиной взгляды всего храма. Наблюдающие. Ожидающие.
К чёрту всё.
Я никогда раньше не колебалась. С чего бы начинать сейчас?
Моя рука тянется к сундуку, и я задерживаю дыхание, желая, чтобы он остался запертым навсегда. Желая, чтобы он откликнулся на моё прикосновение. Мои пальцы задевают старинную бронзу, и…
Замок щёлкает и открывается.
Вот так просто замок поддаётся, а вместе с ним раскрывается и сундук.
И я мгновенно понимаю, что это значит. Как это выносит мне приговор.
Перерождение.
Вила.
Танец жизни и смерти.
Но мне плевать. Даже если я… богиня, что божественность сделала для меня? Какое это имеет значение? Моя жизнь была сплошной агонией. Каждый грёбаный вдох, каждый грёбаный день. И всё из-за него — из-за Мортема.
За моей спиной воцаряется тишина. Даже Мортем молчит. Возможно, он ждёт, что небеса разверзнутся в триумфе. Возможно, мне суждено получить века воспоминаний, обрести цель и смысл, но… я всё ещё просто Зефира.
Я всё ещё просто женщина, стоящая в залитой кровью комнате, пропитанной смертью.
— Хорошая девочка, — шепчет наконец Мортем. — Неси его сюда.
Я смотрю вниз, в открытый сундук.
— Убей его, — умоляет Арион. — Используй сердце и прикончи его.
На белоснежном бархате покоится всё ещё бьющийся чёрный орган бога.
Я опускаюсь на колени, чтобы взять его, зажимаю в руке, и он сокращается между моими пальцами. Липкий. Тёплый. Хрупкий. Я могла бы сделать это — раздавить его, прямо как хочет Арион. Я могла бы положить конец царству террора Мортема до того, как оно начнётся. Это было бы справедливо. Это было бы правильно.
Спасти мир.
Словно со стороны наблюдая за собственным телом, я сжимаю сердце крепче. Поддавшись импульсу, я начинаю сдавливать его, и порочное удовлетворение пронзает меня насквозь, когда Мортем начинает задыхаться, хрипеть и проклинать всё на свете. Умирая. Медленно я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, наслаждаясь тем, как подкашиваются его колени. Тем, как он цепляется за собственное горло, а его глаза расширяются от подлинного страха. Точно так же, как мои расширялись каждый божий день на протяжении десяти лет.
Однако моё удовлетворение длится недолго: Эос тоже падает, повторяя его движения, словно тоже задыхается. Она кричит от боли. Она начинает плакать.
И все остальные тоже. Они падают один за другим, как домино, хрипя и извиваясь на полу. Веспер. Амайя. Гавриал. Арион.
Я тут же разжимаю пальцы, отпуская его сердце, и моё торжество сменяется тошнотворным сожалением. Конечно, Мортем привязал их жизни к своей. Конечно, он не стал бы облегчать мне задачу — и всё же, каким-то образом, он её облегчил.
— Вот так, Вила, — воркует колдун. — Вложи его мне в грудь. Между рёбер. Верни моё сердце туда, где ему место.
Спасти себя.
Спасти своих друзей.
Хотя кажется, будто у меня есть выбор, множество путей, по которым я могла бы пойти — это не так. Здесь есть только один вариант.
Есть только один способ всё это исправить.
Поднявшись на ноги, я делаю маленькие, нерешительные шаги к Мортему. Каждый шаг кажется неправильным. Каждый шаг уничтожает моё самообладание, пока меня не начинает трясти крупной дрожью. Теперь он ухмыляется, смахивая розовые волосы с моего лица с притворной — лживой — нежностью, пока я подношу его сердце к рёбрам.
— Ты слишком заботливая, Вила. Ты всегда слишком сильно обо всём пеклась.
Я заставляю себя снова вскинуть подбородок, свирепо глядя на него:
— Ага, ну а ты — кусок дерьма.
И без лишних слов я толкаю орган прямо сквозь его тунику, сквозь его плоть и рёбра, в пустую полость внутри его груди.
После этого всё происходит стремительно.
Резкий вдох, и Мортем снова становится единым целым.
Едва заметное сияние разливается по его коже, а его глаза и волосы обретают потусторонний блеск. Даже я вскрикиваю при виде этого величественного и ужасающего зрелища, отступая на шаг, пока он стонет, выгибаясь внутрь, и огромные чёрные крылья с треском прорывают кожу на его лопатках. Они распахиваются во всю длину храма. Они погружают нас всех в тени — слишком тёмные, слишком живые, словно сами Бездны явились сюда.
Веспер матерится и хватает свою сестру, крепко прижимая Эос к себе. Гавриал перехватывает запястье Амайи и бросается к выходу. Заклятия, сковывавшие каждого из них, разлетаются в прах.
И Арион — он восстаёт из мёртвых, как мстящий дух, а рана в его груди затягивается прямо на моих глазах. Его почерневшие вены не исчезают, но тускнеют, превращаясь в едва заметное серебро на красивой светло-коричневой коже, а его крылья больше не дёргаются беспомощно. Они поднимают его на ноги, широко распахиваясь — белые с золотом на фоне тьмы Мортема. Арион Стоун великолепно, неоспоримо жив. Каждая его часть. Каждая крупица. Жив, жив, жив.
Став сильнее, чем прежде, сильнее, чем когда-либо, он вскидывает голову, и его взгляд пылает золотой яростью. Он прекрасен. Прекраснее всего остального в этом мире. Его костяшки пальцев хрустят. Он наклоняет голову. Он яростно смотрит на Мортема, на зеркальное отражение самого себя, а в его ладони вспыхивает магия — великолепное зрелище из синего пламени, янтарных молний и пугающего возмездия.
— Арион, — шепчу я.
Он смотрит на меня. Его серебряно-золотые глаза расширяются.
— Зефира, — выдыхает он.
И этого слова… его мало. Я хочу большего. Я хочу часами слушать его голос. Годами. Десятилетиями и, может быть, даже веками быть с ним. Я хочу то будущее, о котором мы говорили. Я хочу быть счастливой, и я хочу тот коттедж, и я хочу, чтобы он был рядом со мной.
Но я не могу. Мы не можем.
Мы с Арионом заканчиваемся здесь.
— У нас сделка, — шепчет Мортем.
Его слова, его порочный и жестокий голос — это последнее, что я слышу перед тем, как он притягивает меня к себе. Руки Бога Смерти впиваются в мои волосы, безжалостные и непреклонные, ногти врезаются в кожу головы. Не теряя больше ни секунды, пока Арион не успевает обрушить свою магию на Мортема и спасти меня, бог совершает резкое движение. Пламя взрывается под моей плотью, боль вскипает, обжигая, а затем…
Ничего.
Мортем ломает мне шею, и я умираю.