АУРЕЛИЯ
Труп русалки гниёт высоко над кустами белоснежных гардений. Ее чешуя осыпается на залитый лунным светом сад подобно звездной пыли — усохшая, но всё ещё блестящая и переливчатая, пока сама она превращается в сгусток гнили. Однако никто не обращает внимания на этот кошмар. Гости слишком заняты: они купаются в этих искрах, размазывая их по груди и губам в каком-то садистском ритуале. Горько-сладкое спиртное бьёт фонтаном из их рук; они пьют взахлёб, визжат от смеха и пляшут вокруг своей жертвы, то и дело потягиваясь вверх, чтобы дёрнуть её за длинные лавандовые волосы. Мужчины. Женщины.
Люди.
Они не оплакивают убитое ими существо. Они празднуют её смерть и танцуют под её могилой.
Старая, яростная, обжигающая злость вонзает свои острые когти в моё сердце. Там, за витыми белыми воротами дворцового сада, под куполом из серебряного стекла и декоративных мраморных колонн, полная луна освещает сотню монархов и дворян, празднующих свой мстительный маскарад. Сотню людей, чьи семьи поколениями захватывали, истребляли и разрушали.
Сегодня они заплатят.
Пять веков люди истребляли народ мерроу. Из жадности. Из трусости. Они боятся того, чего не понимают… и чего понимать не желают. Вместо того чтобы искать нашего расположения, вместо того чтобы крепить мир, они режут нас при первой встрече. Для людей мерроу виновны в измене уже тем, что просто существуют, и наш приговор — скорая казнь. Меч в сердце, если человек проявит милосердие, или медленное, мучительное сдирание кожи, если нет.
А потом они вешают нас.
Они неизменно подвешивают нас на золотых канатах, словно гирлянды, ради насмешки, ради осквернения, чтобы запускать свои алчные пальцы в нашу смерть и красить кожу кровью нашей победы. Мой взгляд снова падает на мёртвую мерроу: её тело дёргается, когда один из гуляк срезает прядь её волос и вплетает в свою маску орла. В моём горле рождается шипение. Я запускаю пальцы в собственные короткие персиковые локоны, заправляя их за уши. Мои шаги по мраморному полу почти беззвучны. В тенях, где они так же крадутся вперёд, я не вижу и не слышу своих сестёр. Но они там. Они смотрят и ждут моего знака.
Мы — морские пучины и соль слёз. Мы — неистовое отбойное течение и оскал волн.
Мы — возмездие.
У каждых ворот замерли по двое стражников. В тяжёлых кожаных ножнах у них покоятся мечи, а позолоченные доспехи отражают колеблющееся пламя лазурных факелов. Их сердца спрятаны под плотью и металлом, но глотки обнажены. Жилы на их запястьях пульсируют. Я почти чувствую вкус их крови на своём языке.
Пожалуй, я выпью её прямо из вен.
Это меньшее, чего они заслуживают. Люди. Мужчины. Меня едва не тошнит от этой мысли; я затаилась за подстриженным кустом, увенчанным анютиными глазками и тюльпанами. Привозные. Роскошные. Я едва не задыхаюсь от аромата их сладких духов, который смешивается со зловонием гниющих тел моего народа. Смех во дворе становится всё громче, а выпивка продолжает литься рекой. Какая-то женщина — её голос, слабый, уродливый и тонкий, как перетёртая нить, — затягивает местный гимн, хватая состриженные волосы и разбрасывая их вокруг, словно конфетти, пока остальные жадно втягивают ноздрями небесно-голубой порошок и трахаются прямо в центре сада. Я ненавижу их. Ненавижу их всех.
Нет никого более ужасного, более звероподобного, чем обитатели этого королевства Мортия.
И мерроу с лавандовыми волосами — далеко не единственный труп, гниющий над их маскарадом.
Семь дней назад король Констан Адор перехватил других мерроу-беженцев с прибрежного острова. Мерроу, которые бежали из Селя, спасаясь от нападения гигантского кальмара. Они не причиняли вреда жителям маленького рыбацкого городка. Они не использовали свои магические способности, чтобы калечить или убивать. Они просто спрятались в развалинах здания у доков, выжидая, пока чудовище с щупальцами отступит. И когда несколько часов спустя оно, наконец, уплыло, они ушли… вернее, попытались. Но снаружи здания их уже ждала армия людей с ножами и мечами.
Люди выпотрошили их на месте.
И теперь они — мои братья, мои сёстры — оплакивают мёртвую плоть над человеческой роскошью и наглым весельем.
Мои костяшки трещат, когда пальцы сжимаются в кулаки. Пальцы ног впиваются в холодный пол. И хотя мой хвост превратился в две ноги в то самое мгновение, когда с кожи высохли последние остатки солёной воды, я всё ещё чувствую, как он бьётся, хлещет внутри меня. Фантомная конечность, умоляющая о движении. О действии. О том, чтобы нанести удар.
Это королевство искупит свои грехи.
Сейчас.
С горловым криком я вырываюсь из тени колоннады, и стражники на своих постах напрягаются. Выхватывая мечи из ножен, они готовятся к быстрому, но кровавому бою. Однако я не даю им шанса напасть. Не в этот раз. Никогда больше. Мой крик перерастает в яростную мелодию, и с моих губ срывается песня, греховная, как сами Морские Бездны.
Их глаза округляются. Карий и зелёный страх. Их рты открываются в крике.
Я очаровываю их прежде, чем они успевают издать хоть звук.
Их мечи с грохотом падают на пол, и сами они с неестественной силой рушатся на хрупкие колени. От удара лопается сухожилие. Смертная мука окрашивает их бледные щёки, когда они пытаются — и не могут — сопротивляться мне, сопротивляться моей песне. Мои губы кривятся в мстительной улыбке. В честном бою человеку никогда не победить мерроу. Нет, им приходится прибегать к низким методам, к численному превосходству и грубой силе, или же к уловкам и обману. Я продолжаю петь, приближаясь, наклоняюсь и подбираю один из их мечей. Я наставляю его на их шеи, наслаждаясь яростью на этих грубых лицах. И только тогда я колеблюсь.
— Сёстры? — спрашиваю я.
— Пора, Аурелия, — тут же отзывается Аргония, её голос разносится в темноте, пока она приближается к колоннаде. — Северный вход взят.
— Южный пал, Аурелия, — следом откликается Филла, её голос звучит слабо откуда-то из-за наших спин.
Мужчины передо мной обмениваются испуганными взглядами. Один из них тянется толстыми, неуклюжими пальцами к сиротливо лежащему на полу мечу. Прежде чем он успевает схватиться за рукоять, я с силой наступаю на его запястье и выворачиваю каблук так, как учила меня королева — так, чтобы перебить каждую косточку в его хрупком предплечье. Он вскрикивает от боли, и я упиваюсь этим звуком.
Опустившись на одно колено, я провожу украденным мечом по его металлической нагрудной пластине. Серебро по золоту. Оно издает самый пронзительный, режущий слух скрежет.
— С-сирена, — выдавливает он дрожащими губами. Его лицо побледнело до тошнотворного цвета морской пены, а лоб покрылся крупными каплями пота. Он знает, что его ждёт; он наверняка слышал истории об ужасных сиренах Селя, ещё будучи ребёнком на коленях у матери.
— Сирена, — соглашаюсь я, слегка наклонив голову. Короткие пряди цвета закатного персика падают мне на глаза, когда я скрещиваю руки поверх костяно-белых доспехов моего народа. — Я могла бы подчинить себе последние крупицы твоего разума одной единственной нотой. Тебе страшно, человек? — Он не отвечает, решительно стиснув зубы, поэтому я хватаю его за подбородок свободной рукой и дёргаю его голову в сторону его товарища. — Я могла бы заставить тебя впиться зубами в твоего друга. Как думаешь, каков он на вкус? — Когда он снова ничего не отвечает, я наклоняюсь ближе, вдыхая его страх. — Это ведь праздник, верно? Может, вам стоит сожрать друг друга?
Запах свежей мочи бьёт мне в нос. Не могу понять, от этого стражника или от другого. Оба дрожат, как хрупкие побеги водорослей в летний шторм. Трусы. Я отталкиваю его лицо, отвращение подступает к горлу, словно желчь. Эти люди не стоят всей полноты моего гнева. Нет, он прибережён для их короля.
Я поднимаюсь, вздернув подбородок, и с презрением смотрю на жалких стражников.
— П-п-пожалуйста, — бормочет второй, складывая руки в подобие молитвы. — Пощади меня. Я не сделал ничего плохого. Я… я никогда не причинял вреда мерроу. — Его глаза отчаянно расширяются от того, что он видит в моём лице. — Клянусь.
Если бы не ярость, полыхающая в моей груди, меня бы вырвало прямо на его сапоги.
Оскалив зубы, я пинком разворачиваю его лицо к мерроу с лавандовыми волосами, к десяткам других, что покачиваются рядом с ней. Униженных и осквернённых. Мёртвых.
— Возможно, и нет, — рычу я, — но ты охраняешь сад, где их развесили. Ты защищаешь тех, кто глумится над нашими покойниками. Кровь, испачкавшая их руки, перешла и на твои. Ты весь в ней. Всё это королевство ею пропитано.
— Пожалуйста…
— За павших, — говорю я и перерезаю ему горло прежде, чем он успевает закончить мольбу.
Слова вырываются из его уст вместе с бурлящей кровью. Второй стражник пытается зашевелиться, подняться на свое единственное здоровое колено, но я пронзаю ему череп прежде, чем он успевает сбежать. Я протыкаю его мозг так же легко, как можно проткнуть губку. Он заслуживает куда худшего. Все они.
— Восток в безопасности, — бросаю я сёстрам. — Пора устроить резню.
— Да пребудет с нами удача, — тихо напевает Филла, удаляясь.
— Да пребудет с нами удача, — эхом отзываемся мы с Аргонией.
В этом пожелании нет нужды. Богиня на нашей стороне. Королевству осталось недолго.
Мы распахиваем свои ворота одновременно, в идеальной синхронизации, и маршируем в королевский сад Мортии. Филла, с её ослепительно синими волосами и синими губами, направляется к самой большой толпе под самыми свежими трупами мерроу. Рыжеволосая Аргония движется к бару, окружённому масками. А я…
Я устремляю взгляд на короля.
Сидя на сверкающем троне в центре сада — троне, украшенном переливчатой чешуёй, — он запрокидывает голову в неистовом смехе, и его золотая корона едва не слетает с золотых волос, пока он не вскидывает руку, чтобы поймать её. От этого движения кубок в его другой руке опрокидывается, но он лишь смеётся громче, пока вино разливается по полу. Его глаза мерцают тёмно-карим восторгом за чёрными перьями вороньей маски.
Окружающие подхалимы следуют его примеру, похрюкивая и хихикая, словно идеальные маленькие марионетки, коими они и являются. Выступают перед своим кошмарным хозяином. Столь поглощенные близостью к монарху, они даже не замечают меня — ни костяно-белых доспехов Селя, сжимающих мою грудь и бёдра, ни персиковых волос, вьющихся у ушей.
Ни меча в моей руке, капающего алым на их блестящий мраморный пол.
Разумеется, крики они замечают.
У бьющего фонтана с кристальной водой пьяный придворный, держащий два кубка ягодного вина, натыкается на Аргонию. Моя сестра не ждёт извинений. Она просто хватает мужчину за голову обеими руками и сворачивает ему шею. Главным преимуществом Аргонии всегда была её… что ж, сила. Даже не будь она сиреной, рождённой в Селе, она оставалась бы одним из самых смертоносных оружий в океане. В мире. А когда из твоих пальцев свисает голова придворного… это, знаете ли, трудно не заметить.
В мгновение ока вокруг неё взрывается фонтан крови, за которым следуют вопли паники и ужаса. Человеческий труп валится на пол, и моя сестра поворачивается, вонзая ногти в щеку пышнотелой женщины, вырывая белую плоть почерневшими ногтями. Аргония бьёт женщину ногой в грудь, вытаскивая пальцы. С криком женщина отлетает назад, прямо в фонтан, разбивает череп о камень и тут же оседает. Ещё один труп, пока вода окрашивается в алый. Теперь моя очередь смеяться.
И я смеюсь… смеюсь и проклинаю эту женщину на одном дыхании, пинком сбивая с ног другую, что в ужасе проносится мимо. Ломаю ей колено, всё ещё смеясь, пока Аргония пикирует вниз, чтобы сломать всё остальное.
Они смеялись, когда убивали этих мерроу. Они смеялись, когда мазали себя чешуёй моих сородичей.
Внезапно посреди этого хаоса взгляд короля пересекается с моим. Я подношу меч к губам и слизываю кровь с клинка. Его глаза сужаются от неприкрытой ненависти. Он протискивается вперёд, грубо расталкивая подхалимов, бегущих во всех направлениях.
— Мерроу, — цедит он сквозь зубы.
— Убийца, — шиплю я в ответ.
За моей спиной нарастают крики, но мои сестры не поют. Мои пальцы крепче сжимают украденный меч, пока Констан подходит ближе. Я тоже не пою — пока нет, — потому что мы хотим, чтобы они знали, хотим, чтобы они боялись так же, как боялись те, другие. Все те мерроу над нашими головами. Прежде чем лишить их воли, лишить их жизней, мы хотим, чтобы они поняли: они проиграли.
— Ты заплатишь за свои преступления, Констан. Ты будешь страдать. Моё имя — Аурелия из Селя, и мы с сёстрами наконец поставим тебя на колени.
— Я — король Констан. — Он выхватывает кинжал из заднего кармана, такой же расшитый камнями, как и его штаны, и выставляет перед собой в слабой попытке защититься. Слишком медленный, слишком неповоротливый от вина. — И я так не думаю, демон.
Он ждёт, что я нападу, как мои сёстры, что стану драться с ним на мечах. Из-за Аргонии он ещё не понимает, что нам не нужна грубая сила или человеческое оружие. Мы — сирены Селя, и наши голоса способны сокрушать королевства.
Для этого королевства пришло время. Для этого короля пришло время.
И я открываю рот и начинаю петь.
Мои голосовые связки извлекают ноты смерти, ужаса, мук и пыток. Они взмывают выше, полные скорби, утраты и ярости — боли от столь бессмысленной жестокости и зла. Я направляю всё это на людей — на людей, которые смеялись, которые танцевали, а теперь бегут, умоляют и рыдают на коленях, прося о милосердии. Однако они не проявили милосердия к мерроу. Женщина на другом конце сада всё ещё сжимает хрупкие лавандовые волосы между пальцами, заламывая руки и умоляя Филлу пощадить её. «Я не хотела. Пожалуйста, пожалуйста, прости меня».
Филла не прощает. И я пою, и пою, и пою.
Один за другим люди начинают умирать.
Теперь ко мне присоединяются сёстры; наша песня сокрушает стеклянный потолок. Кровь струится из ушей, из уголков накрашенных губ, из глазниц и ноздрей, капая на пышные маски. Пахнет тленом. Пахнет возмездием. И я глубоко вдыхаю, яростно глядя на короля передо мной, наблюдая, как сжимается его челюсть, как краснеют щеки от натуги — от попыток сохранить контроль. От попыток не поддаться. Моя мелодия льётся всё быстрее, пугающая, как шум разбивающихся волн глухой чёрной ночью.
Другие в саду падают замертво, как камни. Мои сёстры песней заставляют их выкалывать себе глаза или вырывать собственные зубы. Металлический запах внутренностей становится ещё гуще, заглушая даже анютины глазки и тюльпаны. Лилии и анемоны. Однако этого мало. Ничего из этого никогда не будет достаточно.
— Твой род сделал истребление нашего народа своим наследием, — зловеще пою я, подступая ближе к королю, кружа вокруг него, пока он спотыкается и качается. Я хочу видеть, как свет покидает его глаза. Я хочу, чтобы моё лицо стало последним, что он увидит. — Пусть Бездны наполнят твою вечность ужасом.
Король Констан наконец падает. И хотя он не кричит, его тело дрожит от давления, нарастающего в черепе, и рука начинает подниматься против его воли. Кинжал разворачивается в ладони. Острием к его собственному сердцу.
Я наклоняюсь ближе, почти хмелея от триумфа.
— Прощай, Констан.
Мой голос летит, выводя рулады всё громче и громче, пока кинжал приближается всё ближе и ближе к его плоти. И вдруг…
И вдруг песня Филлы резко обрывается. Прямо посреди мелодии она просто… умолкает, и моя собственная песня даёт петуха; желудок ухает вниз, словно я оступилась на лестнице. Нахмурившись, я бросаю взгляд влево, но больше не вижу её. Её синие волосы исчезли в толпе, а те, кто стоял рядом с ней, выпрямляются с выражением истерического облегчения — окровавленные и покалеченные, но больше не умирающие, — словно их чудесным образом спасли. Но это невозможно. Здесь некому их спасать. Никто не может игнорировать песню сирены. Никто не может нас победить.
Хмурясь ещё сильнее — и игнорируя это давящее чувство под ложечкой, — я резко поворачиваюсь обратно к королю, вновь фокусируя взгляд. С Филлой всё в порядке. Она просто пригнулась за фонтаном. Мой голос снова обретает твёрдость, и Констан прорезает ткань, обтягивающую его широкую грудь. Он режет кожу, пуская кровь, и…
И песня Аргонии обрывается мокрым, булькающим криком. Криком настолько знакомым, что он мог бы быть моим собственным.
Нет. Сердце уходит в пятки, но я не смею снова отвести взгляд от короля Констана. Не тогда, когда он усмехается — он усмехается! — и одинокая капля крови стекает из его рта к челюсти. Не тогда, когда он небрежно стирает её, а мой контроль над ним ускользает. Нет, нет, нет. Грудь сдавливает до боли, и мой разум кричит в отказе, не в силах постичь происходящее, потому что мои сёстры…
В ужасе я пячусь назад.
Этого не может быть. Это не может быть правдой.
Они не могут быть мертвы.
— Невозможно, — шиплю я, и даже для собственного уха мой голос звучит полубезумно. Голос загнанного в ловушку зверя.
Когда Констан в ответ снова разражается смехом, я оборачиваюсь, пытаясь отыскать Аргонию в толпе, заметить её рыжие волосы, её океанские синие глаза и эту ухмылку, от которой на щеке проступала ямочка, но она… она на полу. Почему она на полу? Глаза жжёт от подступающих слёз, пока кровь хлещет из её живота. Её глаза смотрят вверх, широко раскрытые и невидящие, в беззвездную ночь.
— Невозможно! — это слово срывается с моих губ криком. Я больше не пою. Лёгкие словно спадаются, будто эта рана в её животе — моя собственная.
— Нет, — спокойно, безразлично произносит незнакомый мужской голос. — Для колдуна нет ничего невозможного.
Он появляется за секунду до своего оружия. Белые крылья, высокие и широкие, как самый большой дверной проём, распахиваются за его спиной, покрытые на концах расплавленным золотом, а его странный, неземной золотисто-серебряный взгляд приковывает меня к месту. Похоже, наши песни на него не подействовали. Его руки багровые от крови. От крови моих сестер. Моё сердце разбивается вдребезги.
— Привет, Аурелия из Селя. Я — колдун Арион Стоун, и мой голос — последний, который ты когда-либо услышишь. — Он вонзает стеклянный меч мне в горло. — Да будут твои страдания столь же велики, как и у твоих сестёр.
Один удар. Это всё, что требуется.
Острая боль взрывается в моих костях, хотя, падая, я её почти не чувствую. Мне даже плевать, что я падаю. Всё, что я вижу — это кровь на его руках. Всё, что я чувствую — это скорбь.
Сёстры… мои сёстры… мои сёстры.
Мир темнеет, и… колдун ошибается.
Последний голос, который я слышу перед смертью — это голос короля, произносящий:
— Повесьте их вместе с остальными.