Я смотрю на свою грудь. На слова, написанные на моей груди большими, жирными, кровавыми буквами, расположенными так, чтобы я могла их разборчиво прочитать.
УБИРАЙСЯ, СУЧКА
У меня трясутся руки. У меня дрожат кости. Я не шевелюсь.
Дело не в послании, а в красном цвете. Меня душит густой запах меди и смерти. Когда я закрываю глаза, то вижу образ Селесты. Что мне делать? Это зависит от меня. Это всё зависит от меня. Это…
Моя дверь со скрипом открывается, и я бросаю взгляд на прихожую.
Син.
Он стоит на пороге, держась за раму, и просовывает свою белокурую голову внутрь. Я обнажаю зубы, когда он приподнимает бровь.
— Хотел посмотреть, не спишь ли ты, — лениво растягивает он слова. — Может, всё-таки стоит одеться, иначе мы опоздаем. Тебе лучше не знать, что они делают, когда мы опаздываем, — с этими словами он закрывает дверь, не упоминая ни о крови на моей одежде, ни о запахе запёкшейся крови, который наполняет комнату.
Мне плевать на наказания. На опоздания. Только не тогда, когда я вся в… в… Я опускаю взгляд, и у меня внутри всё переворачивается. Я поднимаюсь с пола и бросаюсь к зеркалу, стоящему у стены. Пепельные волосы. Фиолетовые глаза. Белая сорочка. Моё отражение в зеркале именно такое, как я и ожидала, за исключением…
Крови нет. Сообщения нет.
Ничего.
Я хватаюсь за изысканные позолоченные края зеркала и с силой наклоняю его вниз. На мне нет ни единого пятнышка красного. Я быстро моргаю. Значит ли это, что у меня снова были галлюцинации? Я, пошатываясь, отхожу от зеркала, падаю на кровать и дёргаю себя за косы.
Что со мной не так?
Но у меня нет времени удивляться. Не совсем. Син снова и снова стучит в мою дверь, и я знаю, что, если сейчас же не оденусь, он, вероятно, потащит меня на занятия в ночной рубашке.
Медленно, пошатываясь, я надеваю тонкое фиолетовое платье, которое оставила для меня Уна, и открываю дверь. Но зрелище, ожидающее меня, совсем не такое, какого я могла ожидать. Ярость, словно мотылёк, расправляет крылья внутри меня. Инстинктивно я сжимаю руки в кулаки.
Син здесь не один.
Каликс хмурится, глядя на мой поспешно завязанный лиф-корсет, вьющиеся косички и две босые ступни, выглядывающие из-под платья.
Когда я рычу:
— Почему он здесь?
Син отвечает:
— Каликс упоминал, что тебе нужно это, — он достаёт из заднего кармана изящные атласные тапочки и с ухмылкой протягивает их мне. — Я и не подозревал, что у людей такие зажигательные наклонности.
Я вырываю их у него из рук и утыкаюсь в них ногами. Но моё сердцебиение не успокаивается, а косточки на пальцах становятся похожими на ириски, когда они удлиняются, превращаясь в уродливые когти. Я не знаю, почему присутствие Каликса так действует на меня, выводит из себя и заменяет злобную жажду крови. Может быть, это из-за того, что он украл меня у моего отца. Или, может быть, из-за того, что он бросил меня в пруд, не предупредив, что я вот-вот утону. В любом случае, я не чувствую себя виноватой из-за того, что смотрю на него сейчас.
Я пережила самых страшных хулиганов в средней школе, но никогда не имела дела с таким ненавистным человеком, как Каликс.
— В чём дело, Укушенная? — говорит Син, наматывая прядь моих волос на свой палец. — Волк проглотил твой язык?
Я отмахиваюсь от его руки и иду по коридору, качая головой, пока мои ядовитые мысли о Каликсе не превращаются в вопросы об исчезающей крови. Если это была галлюцинация, откуда мне знать, что всё остальное реально? Я вообще оборотень? Что, если я умерла рядом с Селестой, и это ад?
Я оборачиваюсь, прищурившись, и щипаю Сина. Он шипит и потирает бок.
— Ой, — говорит он. — За что это было?
— Мне нужно было убедиться, что ты настоящий.
Всё ещё потирая бок, он приподнимает бровь и говорит:
— Если ты имеешь в виду мою исключительную красоту, то могу тебя заверить, я самый настоящий.
— Вовсе нет, — я щипаю себя, и острая боль совсем — абсолютно — не выводит меня из оцепенения. Я обвожу взглядом зал с маленькими, но движущимися статуями, останавливаясь на одной из виверн. Её каменные крылья медленно трепещут. Я подхожу к ней. Тыкаю её. И хотя она поворачивает голову, чтобы зарычать на меня, она не останавливается. Я начинаю пятиться назад, прочь от чар замка.
Син подносит руку ко лбу, прикрывая глаза и щурясь, будто я — это солнце.
— У тебя были повреждения мозга во время Первого Обряда?
— Кто сказал, что у неё уже не было повреждения мозга? — бормочет Каликс у него за спиной.
— Я пытаюсь проснуться, — резко отвечаю я, безразличная к их шуткам и оскорблениям. Я отчаянно хочу узнать правду. Правду. Вот оно. Мой взгляд прикован к Сину.
— Солги мне, — требую я.
— Ты не можешь принудить Альфу, — говорит Син, — особенно наследного принца при дворе Королевы Волков. Иерархия уже установила, что я выше тебя. И уж точно ты не сможешь пробудиться ото сна, ущипнув себя — или ущипнув меня, если на то пошло. Единственный способ пробудиться ото сна — это заметить всё, что в нём не так. Тебе что-нибудь кажется неправильным?
Я показываю на голого мужчину, который бродит по залу, закрепляя на шее золотой герб, в то время как остальные его части тела раскачиваются с излишним энтузиазмом при каждом шаге, а затем быстро отвожу взгляд.
— Да.
Син наклоняет голову, изучая меня, прежде чем вздохнуть и сказать:
— Хорошо. Моё любимое блюдо — пирог с ревенем.
В моей груди вспыхивает пламя.
Ложь.
Он, должно быть, знает, что я уже нашла ответ, потому что добавляет:
— На самом деле, если на кухне когда-нибудь подадут пирог с ревенем, не ешь его. Леди Чавлу потом неделю тошнило. Даже с нашим превосходным исцелением мы не можем превзойти низкопробную выпечку от шеф-повара. — Он понижает голос. — Ты не во сне, Ванесса.
Я ненавижу чувство безопасности, которое охватывает меня и говорит о том, что он честен.
Это реальность. И эта угроза… кровь…
Когда я не смеюсь, не улыбаюсь и даже не разговариваю, Син спрашивает:
— Что случилось?
Я не хочу ему отвечать. Вообще не хочу, но особенно в присутствии Каликса. Ему я доверяю меньше всего. Однако я не вижу Уну, и спросить больше не у кого. Поэтому я увлекаю Сина в нишу рядом с лестницей, под вывеску с изображением пастельных лунных циклов. Каликс, к счастью, понимает, что его здесь не ждут, и держится достаточно далеко, чтобы не слышать нас.
— А я-то думал, что мы так быстро не подружимся, — язвит Син, разглаживая свою старомодную тунику в том месте, где я её помяла. Я тычу когтем ему в грудь, и его внимание привлекает кривой ноготь. — Чёрт, — бормочет он.
— Мне… мне нужно знать… когда заканчивается первая трансформация, у тебя сохраняются галлюцинации? — я не видела призрака Селесты с той ночи, но это не значит, что я не увижу его снова. Нет, если я вижу что-то другое.
— Нет, — Син опирается рукой о стену, скрестив ноги в лодыжках. — Галлюцинации и боль заканчиваются, как только появляется волк. А что?
— До того, как ты так грубо открыл мою дверь без стука, я могла бы поклясться, что я… — я скрещиваю руки на груди. — Там была кровь. На мне. На моей груди.
Он резко выпрямляется.
— Я ничего не заметил.
— Знаю. Когда я потом посмотрела в зеркало, она исчезла. Будто это был какой-то сон… Но я видела её. Я чувствовала её запах и о-ощущала её.
— Тогда вполне возможно повреждение головного мозга, — говорит он, но его голос больше не звучит легко и непринуждённо. Он хмурится, оглядывается на коридор, и я оборачиваюсь. Каликс ждет там, где мы его оставили, но по его потемневшему взгляду видно, что он услышал. Конечно. Однако я больше не чувствую себя настолько рассерженной, чтобы беспокоиться об этом.
Син проводит рукой по волосам.
— Эмпаты? — говорит он. — Алхимики?
Я не понимаю смысла, но потом слышу Каликса, будто он стоит прямо рядом со мной.
— Может быть и то, и другое.
— Вот чёрт возьми, — Син берёт меня за руку и тащит на лестницу. Тяжёлые шаги Каликса эхом отдаются у меня за спиной, пока он не присоединяется к нам. Они вдвоём окружают меня, прижимая к стене.
— Повтори, что случилось, — говорит Син.
— Ничего не упускай, — добавляет Каликс.
Я делюсь всем, вплоть до сообщения, размещения и момента, когда оно исчезло.
Каликс хмыкает.
— Эмпаты могли бы заставить её думать, что она это видела, но они должны были бы находиться рядом, чтобы убедить её в этом. Все эмпаты при дворе в это время завтракали.
— А алхимики, — Син на секунду переводит взгляд на меня и объясняет, — оборотни, искусные в магических манипуляциях и изготовлении любых материалов, могли бы создать растворяющуюся жидкость, которая выглядит как кровь, а затем исчезает, но они бы вломились задолго до того, как ты проснулась, чтобы поместить её, — говорит Син.
— Итак… — начинает Каликс.
— Это могло быть и то, и другое, а могло и не быть ни того, ни другого, — заканчивает Син.
Я перевожу взгляд с одного на другого. Чувствуя себя не совсем дружелюбно и даже не совсем в своей тарелке, я бормочу себе под нос:
— Леди и джентльмены, оборотни Труляля и Траляля.
— Надеюсь, я Тру, — говорит Син, удивляя меня своим небрежным ответом.
Каликс не смеётся. Я тоже. Син снова вздыхает, огорчённый отсутствием у нас чувства юмора.
— У нас не будет возможности выяснить, что произошло, пока это не повторится во второй раз. И если это было на самом деле… подозреваю, что это может произойти раньше, чем мы думаем.
— Это было предупреждение, — соглашается Каликс. — Не удивлюсь, если это не прекратится, пока ты не умрёшь.
Я сердито смотрю на него, обнажая единственный клык. Я не буду извиняться за то, что ненавижу этого человека.
— Очаровательно.
Уна сказала, что здесь для меня будет небезопасно, но я подумала, что у меня ещё будет время научиться. Тренироваться. Я грызу ногти, тревога колотит по мне тяжёлыми кулаками. Дурацкие обострённые эмоции оборотня. Дурацкий замок. Всё это глупо.
— Мне нужно вернуться в свою комнату, — говорю я, прежде чем мои клыки успевают вонзиться в меня в очередном порыве эмоций, которые я, кажется, просто не могу контролировать. — Мне не следовало находиться здесь, на открытом месте.
— Ни в коем случае, — говорит Син. — У нас уроки, и я говорил тебе, что мы опоздаем, если не поторопимся. Наказание — болезненный роман.
— Они что, напишут «сучка» кровью у меня на груди? — спрашиваю я.
Син морщится, начиная подниматься по лестнице.
— Может, всё не так уж и плохо, — я следую за ним, потому что не хочу оставаться одна, и Каликс следует за мной. Я грызу кончик ногтя.
— Тебе нужно всего лишь сесть рядом с инструктором, — говорит Каликс. — Это не кажется драматичным для тех, кто не тратит по часу каждое утро на приведение в порядок волос.
— О чём ты забыл упомянуть, дорогой Кузен, — говорит Син, — так это о том, что место рядом с инструктором постоянно мокрое, а у некоторых из нас волосы становятся вьющимися при любой влажности.
— У тебя ни разу в жизни не было вьющихся волос, — бормочет Каликс. — На самом деле, я бы сказал, что у тебя довольно прямые волосы.
Син оборачивается, его рот открывается от удивления. Когти вырываются из-под его ногтей.
— И ты, Брут?
Я смотрю на ряды ступенек над нами.
— Что с вами обоими не так?
— Очень долгая история, Ванесса. С чего бы мне начать? — Синклер мгновенно втягивает когти, и даже не вздрагивает от боли. Затем он присоединяется ко мне на ступеньке ниже, эффективно преграждая Каликсу путь. — Я люблю долгие прогулки по пляжу, радугу на закате и старомодные коктейли с большим количеством бурбона. Мой отец умер, когда мне было семь, и Королева Сибилла заставила меня совершить моё первое убийство на следующий день после моего Утопления. А Каликс, — подчёркивает он, — ну, он мой двоюродный брат по материнской линии.
Я удивлённо смотрю на Каликса. Туника Сина выглажена и идеально накрахмалена, но у Каликса мятая, а волосы растрёпаны. Он выглядит так, будто вообще не должен быть связан с Сином.
— Ты… ты — принц?
Син смеётся прежде, чем Каликс успевает ответить.
— Ни в коем случае. Ну, он должен был бы, но его мать…
— Надушилась самыми отвратительными духами, — быстро говорит Каликс. — Вы двое можете двигаться побыстрее?
— Я думал, тебя не волнует, что ты опаздываешь, кузен, — говорит Син.
— Меня волнует то, что ты разобьёшься насмерть, и поскольку я в двух секундах от того, чтобы подхватить тебя и швырнуть на нижнюю ступеньку лестницы…
Син прищёлкивает языком по нёбу.
— Каликс, Каликс, Каликс… что мы будем делать с твоим характером?
Каликс сердито смотрит на него, но Син лучезарно улыбается и ещё больше замедляет шаг.
— Кроме того, даже если бы ты не любил меня как члена семьи, моё убийство было бы незаконным, а весь мир знает, насколько ты влюблён в закон.
— Закон, — тупо повторяю я.
Синклер останавливает меня на предпоследнем шаге и говорит:
— Не показывай своего волка людям. Не разглашай придворные тайны посторонним ушам. Не кусай людей без прямого разрешения регента. Ни при каких обстоятельствах не убивай своего собрата-волка. Таковы законы Семи Дворов.
— Но меня Укусили без разрешения, — возражаю я. Если не… — Разве не так?
— Да. — Син и Каликс обмениваются быстрым взглядом, который я бы не заметила перед трансформацией. Они чего-то недоговаривают. Я жду, пока они уточнят, давая понять, что не сделаю ни шагу, пока они не сделают. Наконец, Син откашливается. — Твои глаза, Ванесса. Если бы ты превратилась в Дельту или Омегу, твоё выживание было бы спорным. Королева Сибилла ничего не ценит больше, чем силу; она простила твоё превращение только из-за этих двух красавиц, — он указывает на мой пристальный взгляд.
Я прислоняюсь к стене, обдумывая остальные законы — обдумывая всё, от чего у меня кружится голова и учащённо бьётся сердце, — когда мимо нас по лестнице взбегают двое детей, мальчик и девочка со светлыми волосами и карими глазами. Значит, дельты. Они кланяются Синклеру, но даже не удосуживаются взглянуть на меня. Или на Каликса. Когда они выходят в коридор, я слышу их шёпот.
— Ты её видел? Уродина!
— Видел её? Ты его видел? Ублюдок чертовски подозрителен. Я слышал, что его отец был человеком… — их голоса доносятся издалека, пока они бегут по замку. Я смотрю на Каликса, ожидая, что он отведёт взгляд, но он встречает мой пристальный взгляд. Держит его. Провоцируя меня на дальнейшие расспросы.
Так я и делаю.
— Золотые глаза. Это делает тебя Бетой, не так ли?
Син фыркает, Каликс сердится, а я ухмыляюсь, гордясь тем, что могу постоять за себя. К сожалению, а может, и к счастью, Каликс не такой мелочный, как я. Он не клюёт на приманку.
— Тебе следует тренироваться, — говорит он. — Если ты хочешь защитить себя от угроз, тебе нужно изучать боевые искусства, трансформацию, астрономию, историю…
Звучит так похоже на обычную школу, что я почти улыбаюсь. Но это не так. Папа не будет отсылать меня. Селесты не будет дома, она не будет ждать меня с дополнительным кофе со льдом и карамелью. Я не смогу одолжить ей карандаши, которые она потеряет в тот же час, когда получит, и мы не будем сидеть в кафетерии, поедая посредственную пиццу и печенье и просматривая социальные сети в поисках новых фотографий наших возлюбленных. Например, Макса.
Мысль о его имени звучит у меня в груди, как пуля. Не так больно, как имя Селесты, — это не пуля. Просто синяк. Напоминание о жизни, которой у меня больше никогда не будет. Макс — парень. Он проснулся в своей постели и сегодня пойдёт в школу. Он не знает, что у меня сегодня день рождения. Он не знает, что Селеста больше никогда не испечёт для меня пирог. Он собирается двигаться дальше. А я… я застряну здесь навсегда.
— Ладно, — говорю я. — Отведите меня на занятия.
Каликс и Син идут впереди, а я следую за ними, оставляя позади себя девушку, которой я была.