Селеста отвозит нас на вечеринку на своей машине. Жёлтая краска снаружи почти вся проржавела, и мы кажемся бронзовым пятном в ночи, когда мчимся по Мосту Львов в сторону острова Анастасия.
Сент-Огастин состоит из двух частей, каждая из которых столь же историческая и населенная призраками, как и другая. На материке есть центр города с теснящимися мощёными улочками, где проводятся экскурсии с привидениями, музеи пиратов и давным-давно заброшенный замок. При солнечном свете это место кажется идеальным для отдыха. Пастельные цветы выглядывают из-за розовых стен, а черепичные крыши в испанском стиле затеняют большую часть площади. Однако именно ночью можно почувствовать её возраст. Это старейшее оккупированное европейцами поселение в Соединенных Штатах — конечно, это не имеет большого значения, поскольку вся земля в США уже была заселена людьми, которые жили здесь первыми, — но думаю, что это объясняет масштабы появления привидений. До Плимута, до Джеймстауна испанцы колонизировали это побережье. Этот город.
Сент-Огастин — такая же страна кровопролития, как и любая другая, и здесь более чем достаточно компаний, предлагающих туры с привидениями, которые только и ждут, чтобы вырвать у вас деньги и рассказать вам всё об этом.
Остров Анастасия находится по другую сторону моста, и он менее известен. Конечно, туристы будут его посещать, и туры с привидениями не исключат его из своих маршрутов. Но когда вы думаете о Сент-Огастине, вы не думаете ни об острове, ни о маяке с красной крышей, ни об отреставрированных особняках, которые появляются после каждого урагана, гордо и современно возвышаясь на древнем пляже, словно бросая вызов следующему шторму, который может обрушиться на вас со всей своей силой.
Мы с Селестой никогда не были на острове. Здесь живут богатенькие детки — те, кто ездит на роскошных автомобилях, оплаченных их родителями, и учится в престижных университетах на побережье. На самом деле они не тратят время на разговоры с нами, горожанами.
Селеста трижды стучит по рулю, пока мы пересекаем реку и добираемся до острова. Суеверие, которое она, без сомнения, унесёт с собой в могилу.
— Пять минут, — говорит она и ставит другой диск, даже не потрудившись взглянуть на стереосистему. Гремит музыка, слишком громкая и со слишком тяжёлыми басами, так что сердце уже болезненно колотится у меня между рёбер. — Готова?
— Обмочить трусики? Конечно. — Я прислоняюсь головой к полуоткрытому окну, жалея, что кондиционер не просто обдувает нас тёплым воздухом через старые пыльные вентиляционные отверстия.
— Это просто вечеринка, Несс.
— Для тебя, — говорю я. — На вечеринках ты превосходна. Весёлая и обаятельная, и все тебя любят. Я просто… Я всегда заканчиваю тем, что стою там и болтаю без умолку, пока люди не уйдут.
Она резко тормозит машину, когда мы проезжаем на красный свет. Резко поворачивая голову и задевая меня волосами по лицу, она сердито смотрит на меня.
— Ты не заставляешь людей уходить.
— Я не имела в виду…
— Мне всё равно, что ты там имела в виду. У меня очень тесные отношения с твоим подсознанием, и иногда оно может быть мега-стервой. Ты не заставляешь людей уходить, — загорается зелёный свет, но она не нажимает на педаль газа. Даже когда машина позади нас сигналит, она продолжает смотреть на меня. Она морщит лоб, и капелька пота скатывается по её носу к розовым губам. — Я люблю тебя, Ванесса.
— Я тоже тебя люблю, — легко отвечаю я. Потому что так оно и есть. Легко. Это самая простая вещь, которую я когда-либо говорила. Я люблю Селесту так, словно она моя плоть и кровь, а может, даже больше.
— Хорошо. Обещай мне, что постараешься хорошо провести время. Расслабишься. Повеселишься.
— Говоря «повеселишься», ты подразумеваешь, что я уже не веселюсь.
— Ну, если гигантская обувь подойдёт, — она запрокидывает голову и заливается своим звонким смехом, когда я хлопаю её по руке. Наконец, она нажимает на педаль газа.
— Десятый размер — не гигантский. Ты просто пикси.
— Я лучше буду пикси, чем снежным человеком.
Я бросаю сумочку на колени и показываю язык.
— Ненавижу тебя.
— Ты любишь меня.
Люблю. Но нет необходимости повторять это снова, и даже если бы я повторила, она бы меня не услышала. Она делает музыку громче, пока мы не оказываемся в зоне шумового загрязнения, и подпевает текстам, которые не сочетаются с лентами в её волосах или блеском на щеках. Но это Селеста. В ней множество людей. А во мне…
— Два блеска для губ, пачка жевательной резинки, газовый баллончик и швейцарский армейский нож из чистого серебра, любезно предоставленный одним очень обеспокоенным отцом, — кричу я, перечисляя содержимое своей сумочки, пока она не выключает музыку. — О, и батончик мюсли. Как думаешь, нам нужно что-нибудь ещё? — Я приподнимаю закуску за край мятой упаковки. Селеста бросает на неё взгляд, сворачивая не туда.
— По-моему, мы, похоже, приготовились к апокалипсису, а не к просто повеселиться.
— Эй, смотри на дорогу. Общественный пляж находится гораздо дальше.
Она дарит мне коварную улыбку.
— Кто говорил об общественном пляже? — Мы продолжаем спускаться по узкой дороге, затенённой высокими дубами, и сворачиваем на неосвещённую парковку у маяка в чёрно-белую полоску.
— Селеста, — предупреждаю я, чувствуя, как внутри у меня скручивается нехорошее предчувствие.
Она заглушает двигатель.
— Ты бы не согласилась, если бы я сказала.
— А что случилось с непринуждённым времяпрепровождением? Мы не можем веселиться в маяке! Поднимется тревога, появятся копы, и нас бросят в тюрьму ещё до того, как наши высокорейтинговые школы откажутся от нас.
— Говорит девушка, поглаживая нож.
Я бросаю нож в сумочку и выпрямляюсь, отказываясь расстегивать ремень безопасности, даже когда Селеста открывает свою дверцу. Я думала, что в прошлую среду, когда мы были в гостях у Бруклина Дэвиса — парня, который, как клянётся Селеста, ей совершенно не нравится, — мы никогда не были такими буйными. Она пила, курила, пропала на час в море людей… Это должно было стать кульминацией.
— Я почти уверена, что это уголовное преступление.
— Во-первых, — начинает Селеста, — мы не устраиваем вечеринку в маяке, а просто выходим на лодочный причал. Здесь работает отец Бруклина. Это абсолютно законно.
— О, и снова это имя. Мы что, теперь выслеживаем Бруклина? Думала, вечеринку устраивает Макс.
— Устраивает. С Бруклином.
— Они даже не учатся в одном классе.
— Значит, ты уже запомнила расписание Макса? Знала, что ты можешь использовать свои способности во зло. Подумай о том, чего мы могли бы достичь, если бы ты отрастила пару, — она выхватывает у меня сумочку и с визгом выскакивает из машины, захлопывает дверь, и её бледная фигура исчезает из виду, как только она делает несколько шагов. Я выбираюсь следом за ней.
— Это не то, что я считаю хорошим днём рождения!
— Я хочу жить, Ванесса. Я хочу быть свободной! — она кружится, широко раскинув руки. — Ты присоединишься ко мне или как?
Я колеблюсь. Одна нога у меня впереди, другая позади. Было бы так просто развернуться и сидеть в машине, пока не приедут копы. Её бы арестовали, но не за то, чего она не заслуживает. С другой стороны… Я думаю о Максе и о том, как он задувает мою свечу.
Я хотела большего. Хотела большего.
— Живи, — требует она. — Семнадцать бывает только раз.
— Хорошо, — я делаю шаг вперёд. — Но я буду винить тебя, если случится что-то плохое.
С радостным визгом она тащит меня мимо маяка, вниз по кварталу и через заросли ежевики, прежде чем мы находим спуск на берег. Наши руки переплетаются, она прижимает мою сумочку к груди, и я жадно хватаю её свободной рукой. Цепляюсь за неё, как за спасательный плот, когда мы преодолеваем непростую местность.
Пребывание здесь напоминает, будто засыпаешь. На пространство между ничем и мечтами, когда переходишь от глубокой тишины ко взрыву воображения, мыслей и чувств, даже не осознавая, что это происходит.
Скрипучий деревянный мост заброшен, он скрыт под нависающими деревьями, чьи качающиеся ветви и шелест ветвей заглушают шум Атлантики. А потом мост заканчивается.
Вечеринка начинается, и это неприятное чувство у меня в животе остаётся.
~
Потные тела заполняют каждую щель на открытом пространстве. Песок шуршит у нас между пальцами ног, набивается в обувь и царапает кожу. Ночью солёный воздух кажется тяжелее, словно его накрывают плотным одеялом. В лунном свете золотые лучи, сверкающие над бескрайним чёрным океаном, манят к себе. Телефоны освещают то, что не может осветить луна, они установлены на холодильниках, бочонках и радужных пляжных креслах, которые больше похожи на калейдоскоп теней.
Сначала я не знаю, куда идти, поэтому продолжаю цепляться за Селесту, когда она пробирается сквозь толпу наших одноклассников и направляется прямиком к холодильникам на берегу. Она не смотрит под ноги, когда идёт, и не спотыкается, когда мы погружаемся в песок. Просто марширует с прямой спиной и вздернутым подбородком, её лицо купается в лунном свете. Хотела бы я сказать то же самое о себе.
Я и раньше бывала на вечеринках — у костров на пляже и на домашних вечеринках, — но они совсем не похожи на эту. Только не на такой большой и громкой вечеринке, где я словно тону в шуме, запахах и мерцании ярких огней. Они освещают лица моих одноклассников, товарищей по команде и некоторых ребят, которых я не узнаю. Красивых ребят. Богатых детишек, с идеально широких плеч и мускулистых рук которых стекают дизайнерские бренды. Их головы поворачиваются в нашу сторону, как будто… как будто они наблюдают за нами.
Переглядываясь, я чуть не наступаю на сандалию Селесты, и мы обе падаем на землю. Рыжеволосая девушка в чёрной кожаной юбке смеётся, когда я выпрямляюсь, и у меня сводит живот, когда я понимаю, что она видела — они все видели. Я чувствую, как их взгляды продолжают следить за нами, а Селеста ухмыляется, показывая им средний палец, прежде чем увести меня. И я не знаю, куда смотреть. Я не знаю, что делать. Мои конечности кажутся чужими, более тяжёлыми, чем обычно. Я улыбаюсь или это странно? Если я нахмурюсь, мои одноклассники подумают, что я стерва? Если я начну двигаться в ритме электро, буду ли я выглядеть полной идиоткой? Или я буду похожа на Селесту — крошечную пикси, грациозно покачивающуюся в такт музыке?
Мой мозг может взорваться ещё до того, как нас арестуют, и, честно говоря, кажется, сейчас так даже лучше. Селеста сжимает мою руку так, словно может читать мои мысли, её горячая кожа действует мне на нервы. В основном, но не совсем.
— Это как на корте, — кричит она, чтобы я слышала. — На корте ещё одиннадцать девушек, и ты всегда контролируешь ситуацию. И знаешь почему?
— Нет, — пытаюсь крикнуть я в ответ, но получается что-то вроде писка.
— Потому что на корте ты не думаешь. Ты просто существуешь, — она заправляет прядь моих каштановых волос мне за ухо, приглаживая запутавшуюся в них фиолетовую прядь. — Твоё тело знает, что делать. Перестань позволять своему разуму сбивать себя с толку и прислушайся к своим костям.
Она права. Я не думаю на корте. Но на корте есть только я и мяч. Препятствия в виде девушек и одиночной сетки. Здесь это… что ж, в моей команде есть девушки, на которых мне отчаянно нужно произвести впечатление, чтобы стать капитаном в следующем году. Предполагается, что Макс Кайден где-то здесь, и это вызывает у меня лёгкое — или сильное — желание блевать. И все остальные… Я не знаю. Они просто имеют значение. Мне небезразлично, что они думают обо мне и как меня воспринимают.
Дело в том, что они ещё не решили; они не выбрали, пролистывать ли их влево или вправо, а это значит, что есть шанс, что я им понравлюсь, или, что более приближено к истине, я могу всё испортить. Покажу им худшие стороны себя, которые приберегаю исключительно для Селесты, и заставлю их с криками убежать.
— Возможно, проще сказать, чем сделать, — говорю я Селесте.
— Да, трезвой, — она открывает холодильник, демонстрируя ряд розовых бутылок с ликёром. Коктейль «Смирнофф Ледяная Клубника», коктейль «Пинк Уитни» и текила «Крем де Текила». Они звучат одинаково ядовито. Селеста водит пальцем по этикеткам, наугад выбирая нашу отраву. — Вот это, — она достаёт розовую «Уитни», находит стопку пластиковых стаканчиков и наливает нам. — Пей.
— Но полиция…
— Обещаю, сегодня вечером ты не увидишь своего отца, — она подносит стакан к моим губам, и я понимаю, что выгляжу как ребёнок, которого кормят из бутылочки. Знаю, что другие, вероятно, думают, что мы пара. Я очень, очень стараюсь не обращать на это внимания. — Больше никаких раздумий, — предупреждает она. — Пей или танцуй. Вот и всё.
Я беру напиток, потому что сомневаюсь, что смогу танцевать без него. Один глоток, и на вкус он как мышьяк. Два глотка, и он почти сладкий на вкус. К трём я уже наслаждаюсь им настолько, что начинаю улыбаться. Может, мне стоило попробовать выпить в среду, но потом я вспоминаю, что не смогла бы отвезти Селесту домой.
Итак, кто отвезёт нас сегодня домой?
— Вот это моя девочка, — Селеста опрокидывает в себя весь стакан, заглатывая его как профессионал. Когда она заканчивает со вторым стаканчиком, а я допиваю половину первого, она увлекает меня в толпу танцующих. Я нахожу Сару Ву из волейбольной команды, которая подходит совсем близко.
— Вечеринка для больных, — кричит она. У неё изо рта такой запах, словно он может содрать краску с маяка.
Селеста тянет мои руки вверх, вращая бёдрами так, что мои бёдра тоже начинают двигаться.
— Самая лучшая! — соглашается она. Сара и Селеста, которые после моих игр почти не разговаривали, смеются, как самые старые подруги, и Селеста хватает Сару и тащит её на то, что Национальное географическое общество, вероятно, назвал бы каким-то древним брачным ритуалом. Я изо всех сил стараюсь не отставать, заставляя свои бёдра, плечи и ступни копировать их движения. В конце концов Сара и Селеста берут меня за талию и заставляют двигаться в более естественном ритме.
Ликёр обволакивает мой желудок. Горячий по сравнению с ледяной водой, льющейся к нашим ногам. Он разливается по моим венам, прямо к сердцу, а затем по спирали поднимается к мышцам, пока я не становлюсь тёплой, расслабленной и гибкой.
Внезапно я чувствую себя хорошо. Как будто единственные проблемы, с которыми я когда-либо сталкивалась, — мокрые сандалии и мокрые пальцы ног. Передо мной Селеста, которая трясёт задницей, гогоча, как гиена, а позади меня Сара, которая кричит о нашей последней победе. Я почти не замечаю, что богатенькие детишки всё ещё пялятся на нас.
Пусть смотрят.
Думаю, я люблю вечеринки. Я смеюсь и дёргаю Селесту за волосы. Дёргаю за бархатные лазурные пряди, пока они не обвиваются вокруг моих пальцев, такие мягкие, как всегда.
— Я люблю тебя, — кричу я, потому что мой разум и тело говорят мне, что у меня нет выбора.
Она встаёт на цыпочки и запечатлевает влажный поцелуй на моей щеке.
— Навсегда, сучка!
Мы смеёмся ещё больше, и все мои сомнения по поводу сегодняшнего вечера улетучиваются. Волна за волной теплый ликер прогоняет дурные предчувствия во мне, пока я искренне не начинаю верить, что копы здесь ни при чём. Не стоит беспокоиться о том, что меня покажут в вечерних новостях.
Здесь только я и мои друзья. Все шестьдесят человек. Селеста была права. Это лучшая ночь в моей жизни.
Внезапно Селеста вскрикивает, и я оборачиваюсь. В ореоле золотистого света от телефона перед нами появляется Бруклин Дэвис. Высокий, с чёрными как смоль косичками и гладкой тёмно-коричневой кожей. Несомненно, он самый приятный парень в школе. Она выкрикивает его имя так, словно никогда раньше его не произносила, а я улыбаюсь так широко и лучезарно, как никогда. Я знала, что он ей нравится.
— Вот и ты! — восклицает она, обвивая руками его шею.
Он смеётся и увлекает её за собой, запечатлевая на её лбу сладчайший поцелуй. Бруклин весь последний год ходил за Селестой по пятам, носил ей книги на занятия, делился с ней обедом, предлагал бесплатно поменять масло в машине её мамы. Она не могла вечно держать его на расстоянии, не из-за того, как она всегда смотрит на него, слегка расширив глаза, будто не может до конца поверить, что он настоящий. Будто она всё время ждёт, что он исчезнет, или, может быть, маска исчезнет, и обнажится гнилая сущность под ней. Но у него её нет. И я думаю, она начинает это понимать.
Она изумлённо смотрит на него, но только секунду, прежде чем крепко обнять. Не отпускает.
Он усмехается.
— Если бы я знал, что ты будешь так рада меня видеть, я бы нашёл тебя раньше. Тебя всё ещё нужно подвезти сегодня вечером?
— Да, пожалуйста, — кричит она. Музыка становится богиней, благословляя каждый квадратный дюйм пляжа громоподобными раскатами. Я не могу перестать двигаться под неё. Не хочу останавливаться. — Я скучала по тебе!
Он ставит её на пол, касаясь губами её уха. Я не слышу, что он шепчет, но мне это и не нужно, чтобы понять, что они, по сути, влюблены друг в друга. Я кружусь в самом драматическом, радостном круговороте, по-настоящему ощущая себя самой собой, и вдруг — вот он. Прямо передо мной стоит Макс Кайден.
О Боже. Я больше не могу глотать. Я даже дышать не могу. Он меньше чем в футе от меня. Светлые волосы, голубые глаза. Кожа как лунный свет. Я хочу коснуться его волос. Его кожи. Что мне делать? Алкоголь мгновенно выводится из моего организма, ледяная вода обжигает пальцы ног, как рак. Я просыпаюсь от своих прекрасных грез наяву и возвращаюсь в порочную реальность.
Я на нелегальной вечеринке, и парень, которым я одержима, прямо там.
Селеста прижимает меня к нему с силой урагана пятой категории. Возможно, сейчас я её действительно ненавижу.
— О боже, мне так жаль, — спешу сказать я, слова сливаются воедино и почти неразборчивы, когда он ловит меня двумя худыми руками.
Он тихо смеётся, и этот звук проникает до самых моих костей.
— Не беспокойся об этом. Мои вечеринки, как известно, бывают довольно многолюдными.
— Да, — отвечаю я, остолбенев. Он помогает мне встать, но его прикосновение к моей коже остается твёрдым. Я смотрю на то место, где его палец поглаживает внутреннюю сторону моего локтя, и вздрагиваю.
В его сапфировых глазах появляются морщинки, будто он смеётся про себя.
— Кто-то наслаждается тайником моей сестры.
Тайником. Тайником? О, это ликёр, который, по словам Селесты, она собиралась принести. Я киваю в ответ, жалея, что не могу объяснить, как я проглотила язык при виде него и не смогу говорить в течение следующих семи-десяти рабочих дней. Но мне это и не нужно, потому что Селеста всё ещё существует. И она явно жаждет крови.
— Это Ванесса, — говорит она Максу от моего имени, усаживая Бруклина рядом с собой. — Разве у вас с ней не общий урок математики?
Макс придвигается ко мне на дюйм ближе, и, клянусь, я слышу биение собственного сердца.
— Чёрт возьми, правда? Мистер Питерс на четвёртом уроке?
— Да. Я… эм, я сижу сзади, — я смотрю на него. Он смотрит на меня. Кажется, что ни один из нас не моргает, но, наконец, он нарушает молчание. Я так рада, что готова расплакаться.
— Ну, круто. Наверное.
Ой.
Я заправляю волосы за уши. Убираю их, пока он не подумал, что мой пирсинг с двойной спиралью — слишком сложно. Я думала, что этот разговор пойдёт по-другому. Может быть, это нереально для него — подхватить меня на руки и поцеловать здесь и сейчас, но разве не стоит сказать ещё что-нибудь?
— Ты сидишь впереди, — добавляю я. Селеста морщится, а Бруклин, кажется, давится от смеха. Даже Макс больше не смотрит мне в глаза. Он машет блондинке справа от меня, а затем рыжеволосой девушке слева. Дерьмо. Я явно всё испортила.
Селеста велела мне перестать думать. Велела мне выпить или потанцевать. Если я не хочу, чтобы этот вечер запомнился как худший в моей жизни, мне нужно собраться. Что бы сказала Селеста? Что бы она сделала?
— Хочешь потанцевать? — внезапно произношу я, и в моей голове остается только одна мысль: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».
Брови Макса удивлённо приподнимаются. Он смотрит на других девушек и пожимает плечами.
— Конечно. Почему бы и нет?
Но, прежде чем мы успеваем потанцевать, прежде чем он успевает обнять меня за талию и притянуть в романтические объятия моей мечты, кто-то толкает меня, и я падаю на землю. Больно.
Эта ночь официально становится худшей в истории.