Следующие семь недель проходят без особых происшествий.
По ночам я что-то записываю в своём блокноте, а днем прячу его под кроватью. Я учусь превращаться на Сражениях и Завоеваниях и изучаю алхимические зелья, отчаянно пытаясь разобраться в том, что я нашла в комнате Эви. Я не пропускаю ни одного приёма пищи. Я не пропускаю ни одного занятия. Я даже почти каждое утро не ложусь спать до рассвета. Учитывая все обстоятельства, я стараюсь.
Настолько, что в настоящее время, перед сном, я разматываю моток растяжки перед своей дверью. Это, конечно, не модно, но, когда я остаюсь одна или выхожу из своей комнаты, это помогает уберечься от опасности Эви. Угрозы прекратились. Пока что. Затем я подбираю пригоршню гвоздей, которые мне удалось украсть из стены, где оборотни наугад установили мой неисправный телевизор, и располагаю их так, чтобы заострённые концы торчали прямо вверх. К сожалению, гвозди золотые, а не серебряные; они не причинят серьёзного вреда незваному гостю-оборотню. Но они причинят жуткую боль, вызывая такой переполох, что я услышу это и отреагирую.
Если Сражения и Завоевания чему-то меня и научили, так это тому, что оборотни быстрее всего умирают от укола аконита или серебра в сердце, или от того, что у них вырывают сердца или отрывают головы. Я морщусь. Чрезвычайно отвратительно, как и всё в этом дворе.
Луна высоко поднимается за моим окном. Полная, она сияет, как свеча в ночи. Я стараюсь не замечать этого. Пытаюсь забыть ощущение челюстей, сжимающихся на моей талии, и крови, скользкой на моих руках. У меня больше нет права на ошибку, и это означает, что я теряю контроль над собой. Мои пальцы дрожат, но я делаю глубокий вдох, отворачиваясь от яркого света. Как только мины-ловушки установлены, я забираюсь в постель и достаю свой дневник. Однако, хотя мне следовало бы открыть его и зачитать список фактов, которые я набросала сегодня утром по архивам предков высших обществ, я не могу удержаться, чтобы не пролистать дневник до конца, где указаны имена, даты и местоположение.
ПЛЯЖ ОСТРОВА АНАСТАСИЯ, 12 сентября
Присутствуют оборотни
Синклер Севери — Альфа
Каликс Севери — Бета
Эрик Ли — Альфа
Эвелин Ли — Альфа
Катерина Астон — Бета
Антуанетта Кокс — Бета
Майлз Вин — Бета
Моё сердце разрывается от боли. Дневник кажется шкатулкой в моих руках. Это последняя осязаемая часть жизни Селесты, которая у меня есть. Её смерть. Моё возрождение. Если бы только у меня было больше доказательств, чем то, что Эрик и Эви — единственные оставшиеся альфы, которых я не допрашивала с помощью своего дара, если бы только я сохранила зелье, которое нашла в комнате Эви, и если бы у меня был способ свалить угрозы на неё. Где-то должны быть ещё доказательства. Конкретные доказательства. Я перелистываю страницы, но это не помогает, поэтому я сначала закрываю дневник, а потом и глаза. Слёзы вот-вот потекут по щекам, но я не позволяю им упасть.
— Это ещё не конец, — шепчу я себе или, может быть, Селесте. Тому, что осталось от неё в этой жизни. — Ещё есть время. — Пять недель до Вознесения. Почти месяц до того, как Эви и Син обручатся, и она укрепит своё положение в качестве будущего этого двора. И даже если я не уложусь в этот срок, у меня есть годы до её коронации. Время ещё есть.
Боже. Я бы хотела, чтобы у меня сейчас начались галлюцинации. Просто чтобы снова увидеть Селесту. Услышать её смех, увидеть её улыбку, вспомнить всё это. Я думала, что никогда её не забуду. Я думала, что буду хранить каждую частичку её души вечно, но чем больше я запутываюсь в этом дворе, тем меньше во мне остаётся прежнего. Я пообещала ей. Я пообещала ей, и я чертовски боюсь нарушить это обещание и разрушить то, что осталось от неё, от нас. Нашу любовь. Нашу связь. Как только я потеряю это, у меня ничего не останется. Ничего не останется от моей прежней жизни. Ни моего отца, ни моего дома, ни даже школы. Ничего.
И тут моя дверь открывается — внезапный скрип и порыв тёплого воздуха. Я вскакиваю с кровати, протягиваю руку, выпуская когти из косточки в центре ладони. Бритвы вырываются из моих пальцев, и я шиплю от боли, использую гнев, который она разжигает, готовясь к вторжению.
— Чёт. Дерьмо. Ой. — Син попадает прямо в мою ловушку, и три гвоздя вонзаются в пятку его ворсистой тапки, а проволока-растяжка опутывает его ноги. Он дёргается, чуть не падая на пол, но успевает ухватиться за дверь. Дерево разлетается в щепки под его яростной хваткой. — Что, во имя звёзд, это такое?
— Син! — Я не могу заставить свои когти исчезнуть из-за неожиданности его появления, заставляющей меня забыть о боли и ярости, но я всё равно пытаюсь. Втягиваются только два. — Что… что ты здесь делаешь? — Я бросаю взгляд на окно. — Уже за полночь.
— Я в курсе. — Он довольно неприлично подскакивает к моему плюшевому креслу и садится. Поднимая тапочку в воздух, он морщится и счищает шерсть с кожи. Под ногтем хлюпает. Он ругается ещё несколько раз, и его кровь течёт на пол. — Ты хотела испортить мои любимые тапочки или это просто твоя выходка?
Я качаю головой и заставляю ярость утихнуть. Наконец, остатки моих когтей исчезают, хотя и более болезненно, чем когда они появлялись.
— Я… нет. Нет. Откуда мне было знать, что ты появишься?
— Ты ждала другого поклонника? — Он кривит губы в гримасе, когда выдергивает из ноги очередной гвоздь, а затем бросает испачканную туфлю на пол. — Заманивала к себе мою кузена острыми предметами и растяжкой?
Я хмурюсь, видя его плохо скрываемую ревность.
— Твоего кузена?
— Каликса? — Син швыряет последний гвоздь на пол. — Высокий, темноволосый и красивый? Проблемы с гневом? Упрямая преданность осла…
— Я знаю, кто такой Каликс; мой вопрос был направлен против твоей собственной полной глупости. Я устанавливала мины-ловушки, а не круг призыва.
— Круг призыва, — вторит Син. — Кто-то обращает на это внимание во время уроков. — Он тяжело вздыхает, когда его кожа снова стягивается. — Звёзды небесные, иногда мне кажется, что тебя послали сюда, чтобы убить меня.
Я закатываю глаза, но в груди разливается тепло. Он говорит правду. Я приподнимаю бровь. Конечно, он просто драматизирует.
— Почему ты здесь, Син?
— Я не хочу тебе говорить.
Ещё одна правда.
— Ты заляпал кровью мой ковёр, — говорю я. — Чем скорее ты заговоришь, тем скорее я смогу его почистить, пока Уна не обвинила меня в пятне.
Но он говорит только:
— Тебе не нравится кровь.
Я скрещиваю руки на груди, внезапно почувствовав себя слишком голой в своей длинной чёрной рубашке. Я могу только порадоваться, что Син, похоже, не учуял, кому она принадлежит. Хотя я надеваю рубашку Каликса не из-за него; я ношу её, потому что это единственная вещь в моем гардеробе, которая кажется приятной на ощупь.… чистой. Свободной от грандиозных эксцентричностей двора оборотней. Это всего лишь рубашка. Простая, скучная рубашка. Я скучаю по дому.
— Никто не любит кровь.
Син смеется, его красные глаза ярче, чем жестокий свет луны.
— Если ты веришь в это, значит, ты недостаточно долго пробыла в этом сумасшедшем доме. — Он улыбается, но по моим ребрам пробегает неприятная волна жара. Это ложь. Его внешность рушится. Он ссутуливается на стуле, вытаскивая из своих спортивных штанов оборванную проволоку. Кажется, я не единственная, кто наслаждается человеческой простотой.
— Тебе следовало бы быть злее, Ванесса, — внезапно заявляет он. Это правда. — Я не разговариваю с тобой, разве что перебрасываюсь парой слов здесь и там, но ты позволяешь мне сидеть на твоём стуле и истекать кровью на твоём полу.
Я потираю руки вверх и вниз, пытаясь согреться от холода в его голосе.
— Это я виновата, что у тебя идёт кровь.
Он поднимает взгляд, и мои руки безвольно опускаются по бокам. Выражение его лица такое беззащитное, такое всепоглощающее, смертельно опасное, что у меня щемит сердце. Я подхожу к нему.
— Син, что случилось? — шепчу я. — Что-то случилось?
— Здесь всегда что-то происходит. В этом-то и проблема. — Он в отчаянии проводит рукой по лицу. Сейчас он не похож на принца, он похож на мужчину. Молодого человека, сломленного и истекающего кровью во многих отношениях. — Всегда что-то не так.
— Расскажи мне.
Он смахивает слёзы и тянется ко мне, берёт за руку и сажает к себе на колени. На секунду я замираю, неуверенная в себе — в том, что мы так тесно вплетены. Но затем он выдыхает, его сердце колотится рядом со мной, и я с облегчением ощущаю его защиту. Его руки обвиваются вокруг меня, и он запускает пальцы в мои волосы, прижимая мою щеку к своей груди. Я крепко обнимаю его, зарываясь руками в его волосы. Хотя какая-то часть меня всё ещё погружена в горе, я позволяю себе насладиться этим моментом. Позволяю себе жить.
— Ванесса, — шепчет он. Только моё имя, как будто это просьба. Молитва. — Знаешь, что мне в тебе больше всего нравится?
В моей голове раздаётся тревожный сигнал. Он предупреждает об опасности. Мы не можем так разговаривать. Даже в темноте. Даже когда я сижу у него на коленях. Я пытаюсь поднять настроение.
— Что я постоянно хуже всех успеваю на уроках? Что я не знаю, какой вилкой пользоваться за ужином?
Син отказывается отвлекаться от своих мыслей.
— Я никогда раньше не встречал никого, похожего на тебя. Тебе не всё равно. Тебя волнует всё, и тебя не удовлетворяют простые ответы. Ты требуешь правды. Ты требуешь справедливости — нравственной, праведной справедливости. Ты хорошая. — Он качает головой, всё ещё прижимая меня к себе. — Ты должна ненавидеть меня. Тебе следует выгнать меня и никогда больше не разговаривать со мной. Это то, чего я заслуживаю.
— Син…
— Используй свой дар. Ты знаешь, что я честен.
— Знаю, ты думаешь, что прав. Но, Син… — Я подыскиваю слова, несмотря на то что он прижимается ко мне, а я к нему. Но в этом-то всё и дело. Мне никогда не нравился Син из-за его титула или положения в обществе — на самом деле, эти его качества восхищают меня меньше всего. Он мне нравится, потому что он сильный, добрый и душевный. Потому что он хороший. — Ты был моим другом с тех пор, как впервые отнёс меня в мою комнату. Ты сказал, что инстинктивно хотел защитить меня от этого места.
— Потому что этот двор разрушает нас.
— Не всех, — возражаю я, отводя в сторону прядь его волос. — Он не разрушает тебя.
— Я… Меня недостаточно. Чтобы изменить его. Чтобы сделать его лучше. Я не могу сделать это в одиночку. — Его хватка резко ослабевает, и он делает движение, будто хочет оттолкнуть меня. Но я нужна ему. Син и я — мы нужны друг другу. Мы похожи. Двое детей, отчаянно пытающихся исправить несправедливость этого порочного мира. Я притягиваю его лицо к своему и с ужасом обнаруживаю, что печаль, которую я испытывала за несколько минут до его появления, омрачает его взгляд.
— Мы делаем всё, что в наших силах, — шепчу я. — Я учусь. Я становлюсь сильнее. А ты… ты близок к завершению своего Восхождения.
— А что будет после?
Я думаю об этом, но нет ответа, который удовлетворил бы нас обоих.
— Мы выживем. Что бы ни случилось. — Я подношу руку к его щеке, и он хватает меня за запястье, удерживая его там. В его глазах светятся несколько секретов, о которых мы не можем говорить. Рука Сина скользит от моего запястья к горлу. Он нежно поглаживает его.
— Мы выживем, — соглашается он. Переводит взгляд с моих губ на глаза. — Ванесса Харт, я…
— Не надо, — перебиваю я. — О чем бы ты ни думал, не произноси этого вслух.
Не разбивай мне сердце.
— Имеет ли вообще значение то, чего я хочу? — Его большой палец касается моего пульса, сразу же выдавая моё страстное желание. Это ощущается хорошо. Это ощущается правильно. Если бы мы были двумя людьми, которые встретились в другом месте, я бы влюбилась в него с такой же лёгкостью, с какой засыпала ночью.
— Война, — напоминаю я ему. — Принц.
Его прикосновение становится жёстче, и он приподнимает мой подбородок. Его губы едва касаются моих. Дыхание перехватывает. У него вкус мяты, дождя и роз. Так близко. Желание переполняет меня. Но я могу бороться с ним. Я могу подавить его. Син касается моих губ, и я всхлипываю.
И тут у него вырывается рычание, грубое и внезапное.
— К чёрту их войну, к чёрту их законы и к чёрту этот двор.
Он целует меня, и его губы обжигают. Опаляют. Он хватает меня за горло руками, за волосы, и притягивает меня ещё выше к себе, так что я обхватываю его за талию. Мои руки не могут остановиться — поднимаются по его рубашке, по груди, вниз по мышцам. Он — рай. Он совершенен. И прямо сейчас он позволяет мне вести. Я осторожно провожу языком по его нижней губе, наслаждаясь его чистым, сладким вкусом.
Этот момент не может быть настоящим.
Он не должен быть настоящим.
Син и я не можем так жить, прикасаясь друг к другу, целуясь, постанывая. Это зашло слишком далеко, и мы должны остановиться. Он — принц при дворе Королевы Волков. А я… Я просто Ванесса Харт. Укушенная и презираемая. Мы должны остановиться. Но я не могу заставить себя сделать это. Его руки находят подол моей рубашки, и он приподнимает её настолько, что его ладони скользят по моим бёдрам и бокам. Его пальцы касаются нижней части моей груди. Я дрожу. Мир раскрывается перед нами, и кажется, что он бесконечен. У меня никогда такого не было. Никогда ни с кем не было такого. Другие парни — те, чьи имена я не могу вспомнить или заставить себя задуматься о них — были целомудренными поцелуями, юношеской влюблённостью. Это… это гибель.
— Син, — выдыхаю я, прижимаясь к нему.
— Скажи это ещё раз, — умоляет он, прерывая поцелуй, чтобы провести губами по моему подбородку. Он покусывает меня, и я самозабвенно выгибаюсь навстречу ему. — Не переставай повторять моё имя. — Я стону, а его язык скользит к чувствительному местечку под моим ухом. — Чёрт, ты такая сладкая, Ванесса. Я хотел сделать это с тех пор, как впервые заключил тебя в объятия. — Ещё один поцелуй. Еще один укус. — Даже когда я чувствовал, как в тебе бушует ярость, даже когда знал, что ты ненавидишь меня, я не мог перестать думать о тебе. — Ещё один поцелуй, и я извиваюсь на нём. — Я не могу перестать думать о тебе. Это постоянно. На встречах, за завтраком, на уроках… я думаю о тебе, Ванесса. Ты сделала мою жизнь намного сложнее, чем она должна была. Ты всё разрушила.
Честность. Столько искренности в сочетании с приливом пьянящего удовольствия, что мне ничего не остаётся, как снова пробормотать его имя, — он проводит большим пальцем по кончику моей груди, — и снова его язык проникает в мой рот. Он впитывает каждый мой стон, и, возможно, он также поглощает частичку моей души, потому что я не могу не признаться, задыхаясь и распущенно:
— Я… ты мне нравишься, Син. Мне не следовало бы, но это так.
Он отодвигается на дюйм. Этого достаточно, чтобы я смогла увидеть его красивое лицо, залитое лунным светом.
— Ты прекрасен, — бормочу я, нежно касаясь его щеки. Он целует мою ладонь.
— От тебя захватывает дух, — говорит он, пристально глядя на меня, пока его губы скользят вверх по моему запястью.
Я запускаю пальцы в его волосы, едва осмеливаясь дышать. Этот момент кажется слишком нежным — как сон, и я могу проснуться в нескольких секундах от него.
— Ну, разве это не восхитительно? — Моя дверь распахивается, и Эви входит, громко топая, так что пол содрогается. Вот так просто сон превращается в кошмар. — Наследный принц спутался с дворняжкой.
Я спрыгиваю с Сина так быстро, как только позволяют мои рефлексы, и падаю на землю. Брошенный гвоздь вонзается мне в руку, но я не вздрагиваю. Страх сжимает мою грудь. Я резко втягиваю воздух, когда принцесса Эвелин Ли появляется в дверном проёме, скрытая тенью в темноте, её красные глаза горят яростью.
— Не мог придумать что-нибудь получше? — спрашивает Эви Сина, скрестив руки на груди, и её когти почти впиваются в собственную плоть. — Знаешь, я всегда считала тебя настоящей занозой в заднице, но никогда — дураком.
— Полагаю, даже принцессы совершают ошибки, — небрежно говорит Син. Он разваливается в кресле, его тело расслаблено, будто он совсем не смущён. Не напуган. Я, однако, не знаю, как себя вести, растянувшись полуголой на полу. У меня не хватает слов, и волна унижения разливается по венам. Гвоздь всё ещё впивается в ладонь, но я почти не чувствую этого. Я медленно поднимаюсь на колени, натягивая позаимствованную рубашку так низко, как позволяет ткань. Эви бросает на меня взгляд и презрительно усмехается.
— Если ты закончила на полу, королева Сибилла зовёт нас в тронный зал. — Она облизывает кончики своих клыков. — Может, сначала переоденешься, пёсик, я вижу твои соски. — Затем, обращаясь к Сину, она говорит: — В следующий раз, когда будешь с кем-нибудь трахаться, выбери породу получше. Нам нужна госпожа, а не дворняжка. — Развернувшись на каблуках, Эви, не говоря ни слова, уходит по коридору. Я изумлённо смотрю на Сина, который лишь пожимает плечами.
— Поверь мне, — говорит он, — всё могло быть намного хуже.
И хотя он говорит правду, я всё равно в это не верю. Эви только что застала меня на коленях у своего будущего жениха. Она ни за что не отпустит меня, отделавшись парой оскорблений и щелчком по волосам. Я выдёргиваю гвоздь из ладони и поднимаюсь на ноги, испытывая отвращение к тому, как дрожат мои ноги. Мои колени вот-вот подогнутся. Если я в чём-то и уверена, так это в том, что я увидела смерть в её глазах, и я не могу винить её за это.
Син принадлежит ей.
Если раньше я не была её целью, то теперь точно стала.