УНА
— Мой отец в порядке, Атели́н? — спросила я, входя в светлую комнату без окон, где находился посол Иссоса, охраняемый стражей.
Голлайя и я вернулись незадолго до рассвета. Я приняла ванну и успокоила Хаву, которая всё время беспокоилась обо мне, уверив её, что со мной всё в порядке. Хава думала, что Голлайя увёз меня, чтобы наказать. Но когда она увидела след от укуса на моём плече, в тот момент когда я, раздеваясь шла в ванную, она только улыбнулась, обрадованная тем, что наказание не было слишком жестоким.
Он действительно не был жесток. Напротив, он обращался со мной самым чудесным образом.
Хава нанесла на рану успокаивающее мятное масло, пообещав, что она заживёт, оставив шрам, как король, без сомнения, и желал. Я должна была бы почувствовать ужас, но эта мысль только заставила меня улыбнуться. Она помогла мне привести себя в порядок и подготовиться к встрече с послом.
Но Атели́н не был послом. Он был командующим стражей Иссоса. Он был настоящим иссосийцем, с длинными белыми волосами и фиолетовыми глазами. Его крылья были бледно-голубыми, высокими и сильными.
— Ваш отец в том же состоянии, — сказал он с сочувствием. — Возможно, немного слабее, чем когда вы уехали.
Я тяжело сглотнула. Он не сказал этого вслух, но я поняла, что мой отец скоро умрёт. Это было без сомнений.
— Зачем ты пришёл? Что случилось? Ты ведь не посол моего брата.
Его выражение лица стало ещё более сочувственным, когда он сделал шаг ко мне, затем бросил взгляд на дверь. Хотя нас оставили одних, он знал, что Голлайя и Кеффа стоят по ту сторону. Голлайя согласился оставить нас наедине, но предупредил, что будет ждать меня, сквозь дверь посылая смертельный взгляд Атели́ну.
— Я теперь его заместитель, — сказал Атели́н. — И он поручил это задание только мне.
— Какое задание?
Он вновь взглянул на дверь, прежде чем шагнуть ближе и шепотом произнести:
— Ты в самом деле в порядке? Они — он — обращается с тобой так, как должно обращаться с иссосийской принцессой?
Я едва не рассмеялась. Я точно знала, что ни одна иссосийская принцесса не каталась на спине дракона, не была увезена в пещеру и не испытала наслаждения от рук короля-призрака. Своего короля-призрака.
— Да, — ответила я, искренне улыбнувшись. — Со мной всё в порядке.
Атели́н нахмурился.
— Ты уверена?
Тогда я не сдержалась и рассмеялась.
— Да. — Потом мне пришла в голову мысль. — Если ты зам моего брата, то что стало с Гаэлем?
Гаэль был заместителем у моего брата с того момента, как мы стали соправителями королевства, с тех пор как Бейлину пришлось взять на себя командование армией, когда наш отец стал слишком болен, чтобы справляться с этим сам.
Атели́н сжал челюсти, его лицо стало мрачным.
— Гаэль подал в отставку с поста в Иссосии. Он вернулся в своё родовое поместье в Мевию, чтобы возглавить Дом Рилин.
Я была ошарашена.
— То есть он оставил моего брата, когда тот нуждался в нём больше всего. Из-за меня.
Атели́н, как истинный иссосийский дипломат, не ответил. Ему не нужно было отвечать.
— Его раны… — начала я, не зная, как лучше это выразить.
— Он оправился. Дворцовый целитель сумел остановить кровотечение и залечить раны. — Он вздрогнул, наверное, заметив, как побледнела я при воспоминании о том дне. — Прошу прощения, принцесса.
— Не стоит.
Гаэль, возможно, не заслуживал тех травм, которые Голлайя нанёс ему, отрезав пальцы, но его предательство моего брата оставило во мне новый привкус горечи, что-то ещё более горькое, чем отвращение к человеку, который, возможно, когда-то был моим нареченным. Я не могла этого представить. Я не могла представить, что отдам себя кому-то, кроме Голлайи.
— Больше не принцесса, Атели́н, — сказала я. — Мой титул теперь — Мизра.
Он моргнул, его взгляд расширился от удивления.
— Ты их королева? — спросил он тихим шепотом.
Я улыбнулась, в моём сердце затрепетала лёгкая грусть. Как и многие из иссосийцев, он полагал, что первая наложница короля-призрака — это королева. Но это не была её роль. Всё же, я дорожила тем, кем я стала для Голлайи и тем, кем он стал для меня.
То, что произошло в той пещере, изменило нас обоих. Мы уже не были просто существами плоти. Я не была лишь кобылой для размножения, а он — деспотичным правителем, стремящимся оставить наследника. Мы теперь были связаны чем-то более глубоким, чем слова и титулы. Прохладное жжение укуса на моём плече напоминало мне о том, кто я на самом деле, и укрепляло моё убеждение в том, что я нашла своё место в мире Голлайи.
— Как там Бейлин? — тихо спросила я.
В памяти снова возникло лицо моего брата, полное отчаяния, когда меня увели из Храма Луны. Этот взгляд ужаса и сожаления, с которым он наблюдал, как меня уводят, до сих пор болел в моей душе. Я избегала мыслей о Бейлине, поглощённая адаптацией к своей новой жизни, к новой реальности.
— Он в порядке, — ответил Атели́н, но его губы были сжаты в строгую линию. — Он беспокоится о тебе каждый день.
Я прижала ладонь к сердцу. Так долго мы с Бейлином были опорой друг для друга. Наша мать умерла, когда я была ещё совсем маленькой. Когда папа заболел, мы сильно зависели друг от друга, ища утешение и поддержку.
Я заметила, что Атели́н отвёл взгляд к полу. Что-то было не так.
— Что ты мне не договариваешь? — спросила я, ощущая тревогу.
Он широко раскрыл глаза.
— Простите?
— Ты что-то скрываешь, Атели́н. Я требую знать.
Как опытный дипломат, Атели́н сдержал эмоции, но его лицо сразу стало более серьёзным, и он тяжело вздохнул.
— У вашего брата проявляются первые признаки Парвианы.
Моё сердце рухнуло, как тяжёлый камень, и я едва могла вдохнуть.
— Нет, — прошептала я, покачав головой. — Пожалуйста, скажи, что это не так.
Он сжал челюсти и добавил:
— Он всё ещё может делать всё, что мог раньше. Болезнь пока на ранней стадии.
Когда мой отец только заболел, он мог просто застывать, забывая, что делает, и не понимая, зачем вообще оказался в комнате. Для Бейлина, всегда столь уверенного и контролирующего себя, только это стало бы настоящим кошмаром.
Мне нужно было найти священные тексты, связанные с богами. Срочно. Я не могла позволить своему брату стать жертвой этой ужасной болезни, как мой отец. И хотя Атели́н не сказал этого вслух, я знала, что мой отец недолго продержится в этом мире.
Очистив горло, я выпрямилась и сказала:
— Пожалуйста, уверь Бейлина, что всё действительно в порядке. Скажи ему, что я уверена, мой путь здесь направляют боги. — Хотя я уже не была уверена, что это наша богиня Лумера.
Атели́н вздохнул с явным облегчением.
— Я с радостью передам ему такие новости. Это очень обрадует его.
Я хотя бы могла успокоить его, пока искала способ лечения, а заодно и моего отца, и всех остальных, кто был поражён болезнью.
— А как идёт восстановление? — спросила я, понимая, что это будет грандиозная задача.
— Лучше, чем мы могли себе представить. — Он засмеялся. — Конечно, фейри-призраки гораздо крепче наших, и это делает их намного лучшими строителями.
Я нахмурилась, не понимая.
— Как это, фейри-призраки — лучшие строители?
— Рекруты, которых прислал король Голлайя, — пояснил Атели́н.
Я стояла, не в силах оторвать взгляд от Атели́на. Его выражение лица стало насмешливым.
— Ты не знала, что король Голлайя прислал нам рекрутов, чтобы помочь восстановить сожжённые и разрушенные деревни? — спросил он.
Король Закиэль разрушил множество городов и деревень почти до основания, оставив наш народ в крайней нищете, едва способным выжить. Пока Голлайя пришёл и завершил войну своей последней битвой на Иссосе, мне никогда не приходило в голову, что он может позаботиться о людях Лумерии, которых его отец опустошал в годы войны, ещё до его правления.
— Нет, — ответила я, ошеломлённо глядя на него. — Я не знала.
Атели́н принял более серьёзное выражение лица, словно давая отчёт в королевском дворце.
— Пока король Голлайя оставил свои гарнизоны в Валла Локкир, он послал ещё больше солдат, чтобы Бейлин мог направить их по Лумерии, туда, где они были нужны. Он отправил не только воинов, но и ремесленников, чтобы помочь в восстановлении. Послы короля Голлайи передали его намерение, что помощь в восстановлении может немного исцелить ту ненависть, что существует между Лумерией и Нортгаллом.
Моё горло сжалось от волнения, а голос прозвучал хрипло, когда я спросила:
— Сказал ли король Голлайя, почему он дарует Лумерии такую милость? Он уже выиграл войну. Мы сдались. — И он забрал меня как свою награду. — Ему не нужно было предлагать эту помощь вообще.
Атели́н сжался, сложив руки за спиной, и опустил взгляд на пол.
— Посол Нортгалла сказал Бейлину, что король хотел настоящего союза между тёмными и светлыми фейри. Это невозможно было бы осуществить лишь с помощью воли короля, даже если он победил в войне и занял землю. Король Голлайя понял, что после того, как тебя забрали из Иссоса, возможно, всё ещё будет враждебность, но его намерения заключаются в мире между нашими народами раз и навсегда. Точные слова, переданные Бейлину, были следующими: «Король Голлайя не намерен оставаться тираном, как его отец. Он хочет быть королём Нортгалла и Лумерии, а его новое, более обширное королевство должно процветать».
После некоторого времени, чтобы переварить его слова, я прочистила горло и лишь смогла сказать:
— Понимаю.
— Это медленный процесс, но мы продвигаемся в восстановлении, — добавил он.
— Отличная новость. Пойдём, Атели́н. Голлайя устроил вечером пир, и как наш гость, ты приглашён.
Его брови поднялись от любопытства.
— Теперь я гость? Я был уверен, что я пленник.
— В Сильвантисе эти понятия могут быть одинаковыми. Но я обещаю, что ты сможешь завтра уйти, после того как убедишься, что со мной всё в порядке, и сможешь доложить брату. — И надеюсь, немного успокоишь его.
Мой желудок снова сжался при мысли о том, что мой брат болен. Новое чувство срочности подстегивало меня отправиться к Водопадам Драгул. Мне нужно было поговорить с Голлайей.
Атели́н кивнул и пошёл за мной. Хотя моя жизнь в Сильвантисе до сих пор не была лёгкой, я уже уверенно прокладывала свой путь. И я хотела, чтобы мой брат почувствовал себя в безопасности, зная, что я приняла правильное решение. Что, хотя Лумерия теперь имеет нового короля — хитрого, умного и властного, — он теперь союзник, а не враг.
Боги часто играют с нами, простыми фейри, но я всё ещё была уверена, что иду правильным путём. Если я смогу излечить эту чуму, я буду точно знать, что боги не ошиблись, и что моя болезненная трагедия здесь, в Нäкт Мир, не была напрасной.