Голл
Было приятно снова оказаться на спине Дракмира, парящего среди облаков, держа Уну близко к себе. Чем дальше мы продвигались к территории фейри теней, тем сильнее росли мои тревоги. И дело было вовсе не в фейри теней. Какое-то неизвестное беспокойство становилось всё больше по мере нашего продвижения вперёд в этом квесте.
Найти второй текст оказалось проще, чем я предполагал. Даже несмотря на то, что я едва не потерял самообладание, когда Уна решила выпить кровь Гриндольвека. Я понимал, что она права, следуя пути, указанному богами, но это не делало ситуацию легче.
Но даже это было не главной причиной моего мрачного настроения за последние дни. Нападение тех гончих — лишь часть проблемы. Что-то оставалось скрытым от моих глаз, какое-то зловещее предзнаменование грядущего.
Перед тем как мы отправились сегодня утром, я проверил состояние Феррина, чтобы убедиться, что он достаточно окреп для пути с остальным лагерем к Сердцу Сольскина. Затем я поговорил с Дальей. Мне хотелось быть уверенным, что она в порядке после того, что Уна рассказала мне вчера вечером. Я заверил её, что любое замедление в выздоровлении Феррина — не её вина, а решение богов. Она успокоила меня, сказав, что Мек просто чрезмерно беспокоится о брате, а она сама чувствует себя хорошо.
Я также сказал ей, что хотел бы, чтобы она провела гадание в базовом лагере сегодня вечером. Надеялся, что она сможет увидеть то, что ожидает меня. Что-то, что, по-видимому, было сокрыто от меня самого.
— Как же это замечательно, — Уна облокотилась на мою грудь и обернулась ко мне. — Я скучала по Дракмиру.
— Тебе стоит сказать ему об этом.
— Уже сказала, — рассмеялась она.
— Вы снова связались телепатически?
Она улыбнулась через плечо.
— На этот раз он сам меня пригласил.
— И что он тебе показал?
— Вот это, — она протянула руку к небу. — Он показал мне небеса и землю внизу.
— Значит, он тоже скучал по тебе. Хотел, чтобы ты снова полетела на нём. — Драк делал то же самое для меня не раз.
Это согревало мне сердце. То, что у неё была связь с Дракмиром, подобная моей, лишь подтверждало: она моя, а я её.
— О, смотри, Голл. Замок!
— Именно туда я тебя и везу.
Дракмир тоже знал это. Я показал ему мысленно, куда мы направляемся. Ему было знакомо это место. Он снизился, кружась вокруг замка Виндолек, дома моей матери, где я вырос вдали от отца в Нäкт Мире.
Вид замка мгновенно наполнил меня смешанным чувством меланхолии и радости. А затем причина, по которой я привёз её сюда, вызвала совсем иное чувство — страх.
Я крепче обхватил Уну за талию, когда Дракмир закружил над полем, а затем взмахнул крыльями, приземляясь во внутреннем дворе замка. Площадка для посадки была достаточно велика, чтобы вместить небольшую армию, хотя никогда не служила этой цели. Зато здесь когда-то были конюшни для лошадей, коров и коз. Даже курятник. Моя нянька вечно кричала на меня за то, что я гонял кур по двору.
Когда я спустился, то протянул руку, чтобы помочь Уне.
— Я могу спуститься и сама, особенно в новой одежде, — скорее выговаривала она, чем объясняла.
— Я знаю, но хочу помочь. — Я не хотел, чтобы она упала в её состоянии.
Спустившись, она подошла к голове Дракмира.
— Хороший мальчик, — мягко произнесла она, поглаживая его морду.
Дракмир замурлыкал, прикрыв глаза от её ласки.
— Ты его балуешь.
— Он этого заслуживает. — Затем она обернулась и огляделась. — Здесь никого нет?
— Пока что нет.
— Чей это замок?
— На самом деле, твой.
Она повернулась ко мне с удивлением на лице, её рот приоткрылся от изумления.
— Пойдём. — С комом в горле я протянул руку. — Хочу показать тебе кое-что.
Не говоря ни слова, она взяла мою руку, и я осторожно повёл её вверх по каменным ступеням к бойнице, обрамляющей замок. Мы остановились у парапета, с которого открывался вид на северо-восточное поле и дальние горы Солгавии.
— Это был дом моей матери, когда она забеременела мной. Здесь я родился и вырос, пока не настало время учиться быть воином-призраком. — Я посмотрел вниз на пустой двор, некогда полный жизни. — Сейчас он кажется пустым, но может снова стать прекрасным и наполненным жизнью. — Я указал на поле позади нас, где в это время года росла желтая трава. — Летом здесь распускаются фиолетовые полевые цветы. Виндолек означает «на полевых цветах» на моём языке.
Уна внимательно слушала, её взгляд был прикован ко мне. Она, наверное, чувствовала моё напряжение в тембре моего голоса.
— Это место особенно для меня, потому что напоминает мне о моей матери, которую я очень любил.
– И которая любила тебя, – добавила она.
– Да, любила. – Я повернулся к ней. – Знаешь, когда я впервые увидел тебя, избитую и испуганную, стоящую на вершине той скалы в подземелье, я сразу подумал о своей матери. О том, через что она прошла из-за моего отца. Он убил её, обвинив в измене с послом из Иссоса. Но я знаю, моя мать никогда бы не сделала этого. Она знала, каким жестоким он был, и что он мог с ней сделать. И всё же это не спасло её.
Горло сдавило от воспоминаний о том дне, когда я узнал, что отец убил её прямо перед своим двором. Уна крепче сжала мою руку, обхватив её обеими ладонями.
– Знаешь, он отправил одного из своих Элитных, чтобы сообщить мне. Это был Эрлик.
– Я помню его, – тихо сказала она.
Я вновь ощутил мимолётное удовлетворение, вспомнив, как обратил его в пепел сразу после того, как убил своего отца.
– Это случилось на тренировочной площадке Гильдии Галлов, вдали от дома, в диких землях. Я пытался отработать захват, чтобы обезоружить противника, если останусь безоружным. Всё это казалось мне бессмысленным – я ведь мог использовать фейри-огонь, чтобы обезоружить кого угодно, – но я был полон решимости угодить своему наставнику.
Я сглотнул, вновь погружаясь в мучительное ощущение отчаяния и безысходности того дня.
– И вдруг Эрлик вошёл на площадку, остановился прямо передо мной и произнёс: «Твоя шлюха-мать мертва. Отец приказал тебе никогда больше не упоминать её имени». Он бросил к моим ногам её окровавленный платок с вышитым на нём пурпурным цветком Виндолека – и ушёл.
– О, Голл. – Её глаза наполнились слезами. – Это безбожно и ужасно.
Она прижала мою руку к губам и поцеловала её верхнюю часть, а по её щеке скатилась одинокая слеза.
Моё сердце сжалось от её сладости, от её жалости ко мне – мальчику, потерявшему мать. Я никогда не мог её оплакать. Мне нельзя было даже произносить её имя – иначе я ощутил бы на себе ярость отцовских кулаков.
– Иногда я прихожу сюда, чтобы вспомнить её.
Я вынул платок из плоского кармана на своей броне, где обычно носил запасной клинок. Но на этот раз там находилось нечто совсем другое – я долго готовился к этому моменту.
– Я подумал, что, возможно… – я прочистил горло, – тебе это пригодится.
На нём больше не было ни синих пятен, ни следов той жестокой смерти.
– Для неё это было ценно. Со временем стало ценным и для меня. – Я посмотрел ей в глаза, блестящие от эмоций. – Как и ты.
Она осторожно взяла платок и провела пальцем по тонкой вышивке – тому самому цветку, который моя мать вышила собственными руками.
– Я буду беречь его, Голл, – хрипло произнесла она. – Всегда.
Затем она прижала платок к груди, обвив одной рукой мою талию в нежных объятиях.
Я выдохнул тяжёлый вздох, словно задерживал дыхание долгие годы, и поцеловал её мягкие волосы. С того самого момента, как я прошёл Обряд Сервиума, я часто представлял, как отдаю ей этот маленький дар моей матери. Я не ожидал, что этот миг окажется для меня столь значимым, что он превратит воспоминания о матери в нечто прекрасное, а не печальное. Впервые с детства, думая о своей дорогой матери, я не ощущал боли.
– Мы должны вернуть жизнь в этот замок, – прошептала она. – Здесь очень красиво.
– Да. Видишь тот высокий холм? – Я указал на северо-восток.
– Да.
– Не так уж далеко за ним находится Сердце Сольцкина, а чуть дальше – предгорья Сольгавийских гор. Их видно довольно хорошо.
Она повернулась ко мне, её выражение лица было серьёзным.
– Почему ты сказал, что замок мой?
Я прочистил горло и признался:
– Я всегда знал, что отдам это место своей мизре. Потому что знаю – это прекрасное место, чтобы вырастить ребёнка. Нäкт Мир может показаться мрачным… как, я думаю, он кажется и тебе.
– Голл, ты уже знаешь, что я жду ребёнка?
Встретив её фиалковый взгляд, осознав, что её глаза такого же оттенка, как дикие цветы, которые зацветут здесь летом, я ответил:
– Да. А ты знала?
Она покачала головой.
– Я подозревала, но не была уверена. Прошло совсем немного времени с моей последней крови. – Затем её лицо побледнело, и она облизала губы. – Ты хочешь сказать, что хочешь, чтобы я покинула Нäкт Мир и уехала, чтобы родить нашего ребёнка?
– Нет, – резко ответил я. – Я не хочу этого. Но я хочу, чтобы ты была счастлива, пока носишь ребёнка.
– Я счастлива, когда я с тобой, Голлайя.
Мягкое выражение её лица, искренняя любовь в глазах чуть не свалили меня прямо на парапете. Я взял её лицо в обе ладони и прижался лбом к её.
– Я не заслуживаю тебя. Но я воздам хвалу всем богам, даже Лумере, за то, что ты появилась в моей жизни.
Она рассмеялась, вцепившись в края моего плаща.
– Мне бы хотелось увидеть, как ты воздаёшь хвалу Лумере.
– Уна. – Я поцеловал её в лоб, затем ещё раз. – Уна.
Я поднял её лицо и нежно коснулся её сладких губ.
– Хотя моё сердце почернело от всей той крови, которую я пролил, и от мрачных мыслей, которые я лелеял годами, когда ты смотришь на меня так, я верю, что во мне всё ещё может быть что-то хорошее.
Она положила свои руки поверх моих, которые всё ещё держали её лицо, в одной из них был зажат платок.
– Твоё сердце не почернело от сражений, которые ты вёл, или от убийства твоего отца, недостойного трона. Если бы это было правдой, то и моё сердце было бы чёрным от всей той горечи, что я хранила, после того как твой отец пытал меня в своей темнице.
Я покачал головой.
– Ты полна только добра и света, Уна.
– Это ложь. – Она рассмеялась, но затем её лицо стало серьёзным. – Наши сердца – это то, чем мы их наполняем. Подобное узнаёт подобное. Моё сердце знает твоё.
Она прижала ладонь к моей груди, прямо над органом, что бился так сильно ради неё.
– Как и твоё знает моё.
– Да, моя любовь.
Я вновь прикоснулся к её губам, но затем поцеловал глубже, поддаваясь голоду ощутить её вкус.
Поцелуй был сладким, но требовательным, мягким переплетением с нежной интимностью, которая соединяла нас. Я никогда не испытывал ничего подобного – этого манящего единства с другой фейри. Разорвав поцелуй, я прижался губами к её виску и прошептал:
– Ты так дорога мне.
Панический страх потерять её сжал моё сердце.
Через какое-то время, просто обнимая друг друга, она сказала:
– Я принимаю твой дар – этот замок, но буду приходить сюда только с тобой.
Я улыбнулся.
– Моя мать полюбила бы тебя.
Я не знал, откуда взялась эта мысль. Возможно, от духа моей матери, который всё ещё витает здесь, в её любимом месте на свете.
– Мне жаль, что я не успела её встретить.
Она прижалась щекой к моей груди и крепко обняла меня.
– Я буду беречь этот платок. Всегда. Спасибо.
Моё сердце воспарило.
Мы молча обнимали друг друга, пока я не отступил и не посмотрел на небо.
– А теперь как насчёт экскурсии по замку? Огальвет приготовил для нас ланч.
Она широко улыбнулась.
– Он сделал тот хлеб с тыквой, который мне нравится?
– Свежий, испечённый утром перед нашим отъездом.
– Здорово! Проводи экскурсию. Я хочу увидеть места, где ты шалил, будучи маленьким призраком.
Она вдруг замерла, прижав ладонь к животу, который был всё ещё плоским. Её лицо омрачило беспокойство.
– Что случилось?
– В первый день, когда мы разговаривали в моей опочивальне, ты сказал, что тебе всё равно, кто у нас родится первым — мальчик или девочка. Ты помнишь?
Он кивнул с серьёзным выражением лица.
– Ты был искренен? – спросила я.
– Уна, я планирую, что у нас будет много детей. Мне не важно, какого они будут пола. Но тебе стоит привыкнуть к мысли, что у них будут рога — у мальчиков и девочек.
Её глаза расширились от осознания.
– Ох…
Я рассмеялся.
– Надеюсь, тебя это не пугает.
– Совсем нет. Просто я об этом не задумывалась до этого момента. – Она улыбнулась. – У него или у неё могут быть ещё и крылья. Крылья лунного фейри.
Я замер, пытаясь представить себе рогатого мальчика-призрака с белоснежными крыльями светлого фейри. Это заставило Уну рассмеяться.
Потом она схватила меня за руку.
– Пойдём уже. Давай начинать экскурсию, а то я проголодалась.
Так мы провели остаток дня, гуляя по одному из моих самых любимых мест в мире, заполняя залы моими старыми историями и сладким смехом Уны. Это был один из лучших дней в моей жизни.