Джульетт Кросс «Наследник теней» Миф о Тьме
Давным-давно, когда земля была ещё юной, жил бог по имени Тьма. Обитал он глубоко под землёй, в бездонной пещере, и был доволен своим одиночеством, с пустым сердцем и пустой душой. По крайней мере, так ему казалось.
Однажды до него донёсся дивный звук, не похожий ни на что на свете, и пробудил его от сна. Звук пронзил чернильную бездну, где он жил, и эхом прокатился по подземным залам. Бог пошевелился, повернул огромную голову, увенчанную шестью массивными рогами, и устремил взгляд вверх, к поверхности мира.
Он редко задумывался о существах, населявших земли далеко над его логовом. Вся его жизнь состояла из уединения и небытия. Он пил угасающую магию, просачивающуюся сквозь толщу горы, и довольствовался этим скудным существованием.
Но звук сверху — нежный поющий женский голос — не умолкал, выманивая его с ложа из твёрдого камня. Кости ныли, но на магии, питавшей его из верхнего мира, он вырос высоким и сильным.
Известно было, что магия светлых созданий, живущих наверху, осыпается на землю и просачивается сквозь почву и камень. К тому времени, как она достигала Тьмы, в ней не оставалось ни первозданной чистоты, ни света. И всё же её хватало, чтобы бог-демон вырос в исполинского зверя, скроенного из тугих мышц, грубой шкуры, острых рогов, клыков и когтей.
Он полз и крался навстречу сладкой мелодии, вытянувшей его из логова. По мере того как голос становился громче, Тьма испытывал нечто, чего не знал за всю свою многовековую жизнь, — тоску. А когда он шагнул из пещеры под ночное небо, то пошёл на звук голоса к журчащему ручью.
Там он узрел создание с бледно-голубой кожей, сверкающими крыльями и белыми волосами; она сияла лучезарным светом, купаясь под луной. Никогда прежде он не видел и не слышал подобной красоты.
Услышав шаги приближающегося исполинского зверя, она резко обернулась, и её фиалковые глаза распахнулись от страха.
— Не прекращай этот звук, — произнёс Тьма; голос его был похож на хриплый скрежет камня.
Она растерянно моргнула:
— Ты про колыбельную, которую я пела?
— Что такое «колыбельная»? — прохрипел он.
— Это… — она запнулась, склонив голову набок, так что белые пряди опустились в воду, — это песня. Её пела мне мать, чтобы я засыпала. Она говорила, что такая песня дарит добрые сны.
Он лишь смотрел не отрываясь, зачарованный её сияющей красотой и светлой магией, озарявшей её кожу.
— Кто ты? — спросила она.
— Я — Тьма.
— Ты б-бог, — пролепетала она.
— Да. — Он шагнул к самому краю берега; его когтистые лапы были почти длиной с её руку. В ширину и ввысь он превосходил её по меньшей мере втрое, а то и больше. — А кто ты?
Она улыбнулась, и в груди у него странно защемило, а сердце заколотилось с пугающей, неприятной быстротой.
— У меня много имён. Одни зовут меня рассветом солнца после долгой зимы. Другие — шёпотом утешения для скорбящего сердца. А третьи — смехом, способным озарить самый тёмный час.
Тьма непонимающе нахмурился:
— Мне неведомо ничто из этого. У тебя нет имени?
Она рассмеялась, и то неуютное чувство вновь кольнуло его изнутри.
— Можешь звать меня Надеждой.
— Надежда. — Он кивнул. — Я хочу твою колыбельную. — И шагнул в ручей, по-прежнему возвышаясь над ней.
Она отступила назад:
— Что ты имеешь в виду?
— Ты пойдёшь со мной в гору и будешь петь эту песню всякий раз, как мне понадобится.
— Нет! — воскликнула она, заставив его ошарашенно замереть. — Ты не можешь просто забрать меня потому, что тебе так захотелось.
— Я могу делать всё, что пожелаю. Я бог.
Она фыркнула, и её бледно-голубая кожа потемнела, став фиолетовой, как глаза:
— То, что у тебя есть сила, ещё не даёт тебе права. Ты не можешь забрать меня против моей воли.
— Я куда сильнее тебя. Уверяю, я могу забрать тебя против твоей воли.
С этими словами он вскинул её на плечо и зашагал обратно к пещере, спускаясь в холодную бездну, пока Надежда кричала, плакала и умоляла его остановиться.
Вернувшись в логово, он посадил её высоко на уединённый каменный уступ и приковал цепями так, чтобы она не могла сбежать, не искалечив себя и не пройдя мимо его ложа.
— Ты не имеешь права так поступать, — плакала она.
— Всё уже сделано. Теперь ты моя.
— Я умру здесь. — Она вглядывалась в непроглядный мрак пещеры, сердце её бешено колотилось от ужаса: вокруг не было видно ни зги.
Тьма нахмурился — сам он без труда видел в своём логове и не понимал, отчего её сердце бьётся так часто.
— Я не собираюсь тебя убивать, — сказал он. — Мне нужна лишь твоя песня.
— Я не могу петь в таком месте. — Она подтянула колени к груди и обхватила себя руками. — Здесь нет света, — прошептала она. — Здесь пахнет гнилью.
Надежда чуяла остатки старой магии, просочившейся сквозь грязь и ил, утратившей своё неземное сияние и живую суть.
Тьма оскорбился.
— Здесь нет никакой гнили, — прорычал он, и в конце слов послышалось шипение.
Надежда вздрогнула и уткнулась лицом в колени.
— Я бог и волен делать что пожелаю. Ты будешь жить здесь со мной, как мне угодно. И точка.
Убедившись, что с уступа ей не сбежать, он улёгся на своё каменное ложе, не обращая внимания на её тихие всхлипы, и вскоре уснул.
Проснулся он в тишине несколько дней спустя. Он часто спал днями, а то и неделями напролёт, ни разу не подняв головы.
— Надежда, — позвал он хрупкую фигурку, лежавшую на уступе.
Она тихо застонала, но глаз не открыла.
— Просыпайся, самка. Я хочу свою колыбельную.
Она издала слабый звук и медленно разлепила веки. Глаза её больше не сияли яркой фиалковой синевой, которая так ему нравилась, — они стали тускло-серыми. Даже кожа поблекла, из нежно-голубой превратившись в серую.
— Вставай! — снова потребовал он.
— Я не могу петь.
— Почему у тебя такой голос? — В нём больше не было того плавного, сладкого звучания, которое он слышал наверху, у ручья.
— У меня нет воды. Нет еды. Нет света. — Она закашлялась. — Я умру, если ты оставишь меня здесь.
Встревоженный тем, что его питомица заболела, он подошёл к источнику, где у основания сталактита скапливалась густая слизь магии. Зачерпнув тяжёлую жижу широкой ладонью, он отнёс её девушке. При его росте лицо его оказалось вровень с каменным выступом, где она ютилась. Он протянул ей сложенную пригоршней ладонь:
— Пей.
— Что это? — Её лицо исказилось от отвращения.
— Еда и питьё. Всё, в чём я когда-либо нуждался.
Когда она покачала головой, он обхватил свободной рукой её затылок и силой заставил сделать глоток. Она пыталась вырваться, но была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Проглотив немного жижи, она задохнулась, закашлялась и отвернулась, свернувшись клубком подальше от него.
— Даю тебе время до завтра. К утру наберёшься сил и споёшь мне мою колыбельную.
Надежда не ответила, лишь тихо кашляла в темноте.
Удовлетворённый тем, что нужно лишь немного подождать — ведь теперь она накормлена и скоро окрепнет, — он снова улёгся на своё ложе и уснул.
Проснувшись, он не знал, сколько проспал. Зевнул, потягиваясь с хрустом в костях. Впервые за долгие века ему не терпелось проснуться. Сегодня он услышит свою колыбельную.
— Самка, — позвал он, поднимаясь с ложа.
Неподвижная фигурка на уступе не отозвалась. Не раздалось ни единого звука. Ни торопливого стука сердца, ни всхлипа в темноте. Ничего.
Он протянул руку и сжал её крошечное плечо. Бледная кожа была холодной. Когда он перевернул её на спину, глаза её оказались чисто-белыми… и такими же пустыми, как его подземное жилище.
Он замер в безмолвии, вслушиваясь, не подаст ли она признаков жизни, тоскуя по единой искре света, но она оставалась бездыханной. Единственным звуком стал вой в его собственной душе.
Сняв её с уступа — маленькое тело было лёгким, словно воздух, — он понёс её по коридору, уводящему ещё глубже в бездну подземного мира, куда не долетал ни единый отзвук сладкого голоса сверху. Он шёл до тех пор, пока воздух не стал тяжёлым, а стены — сухими. Ни капля влаги из верхнего мира не могла проникнуть сюда. Ни одно земное создание никогда не нашло бы ни его, ни свет, который он погубил в своих объятиях, — ту, чьё имя было Надежда.
Тоннель вывел в обширный зал. Прижимая свою ношу одной рукой, он выбросил вперёд другую, пустив в ход тёмную магию, к которой не прибегал столетиями. Он заставил камень сдвинуться и слиться воедино, вылепив из него исполинский чёрный как смоль трон с широкими ступенями.
Закончив, он внёс свою мёртвую певчую птицу по ступеням и опустился на трон. Уложив её тело себе на колени, он откинул тяжёлую голову на спинку трона и уснул… и спал, и спал, и спал.
Воспоминание о её сладкой песне, её колыбельной, так и не подарило ему добрых снов — лишь тёмные, пронзавшие его чёрное сердце тяжкой скорбью и гневом, а со временем — безумием. Проходило столетие, он пробуждался, видя на коленях россыпь маленьких, сияющих косточек своей пленницы, и боль утраты ранила его сожалением.
Сожалением не о том, что он совершил, а о том, что должен был совершить.
«Выпей я её до дна, её сладкую поющую кровь — и её песня осталась бы со мной навсегда».
Таковы были мысли безумца. А вернее, безумного бога. Он чах на своём троне, пока кости Надежды не рассыпались в прах. Тьма же остался — ибо умереть не мог. Он сидел на своём чёрном троне, просыпая годы напролёт и грезя о той, кто однажды вновь принесёт свет в его чёрное сердце.
