Вадуин Торнброу, главный преподаватель по управлению магией, неторопливо проходит по центру своего класса. Руки сцеплены за спиной. Одним своим присутствием он навевает молчание. А его взгляд, острый, как клинок рапиры, разрезает комнату.
Он прекрасно знает, что делает. Мы сидим кольцом вокруг него — без парт; я устроилась в кресле свободнее остальных. Позволяю ему осматривать нас, не дрогнув под его оценивающим взглядом. В каком-то смысле он напоминает мне Бристару. Я слышала, как другие студенты обсуждали, что он работает в академии всего второй год. И теперь мне любопытно — не компенсирует ли он этой напускной внушительностью то, что кто-то может считать его недостаточно заслуживающим своего поста.
Это моё уже четвёртое занятие с ним. И сегодня — первый день, когда он, похоже, готов отойти от одной лишь теории управления. Даже странно осознавать, что уже прошло две недели. Ритм занятий завораживает своей однообразностью, я втягиваюсь в него. Притворяясь обычной посвящённой ради прикрытия, я сама начинаю чувствовать себя именно ею — ничем большим.
— Управление магией — это не просто навык, — начинает Вадуин, его голос глубокий, наполненный резонансом. — Это связь с вашими картами. Вы вызываете нужные карты из своей колоды, полагаясь только на чувства — на свою силу, откликающуюся на то, что заключено в бумаге.
— Чернильная работа — это обуздание первозданных стихий в чернилах и на пергаменте.
— Чтение карт — это подчинение судьбам, направляющим вашу руку.
— А управление картами — это акт превращения скрытой силы этого мира в свою собственную — без колебаний и вопросов.
Похоже, в академии не только у Каэлиса склонность к театральности.
— Я видел, как каждый из вас пытался управлять картами на Фестивале Огня. И должен сказать: все вы недостаточны, — он медленно разворачивается, не обойдя вниманием ни одного. Включая меня — что я воспринимаю с лёгким раздражением. — День Монет наступит прежде, чем вы успеете заметить. Возможно, некоторым из вас удастся получить монету или две от домов, не специализирующихся на управлении, если вы проявите себя в чтении или чернильной работе. Но избежать Испытания Трёх Мечей невозможно. Одним из испытаний будет поединок. Посвящённые будут сражаться друг с другом. А значит, пройти испытание по управлению смогут только половина из всех.
При слове поединок глаза Эзы метнулись ко мне. Я не отвожу взгляд. Пальцы скользят по небольшой стопке карт у меня на коленях — они ждали нас на каждом кресле при входе: Туз, Двойка и Тройка каждой из младших аркан. Я сразу узнала их на ощупь.
— Начнём с практики вызова карт из колоды, — продолжает Вадуин. Эза первым возвращает взгляд к преподавателю, и я делаю это только тогда, когда Эза отворачивается от меня. — Держите колоду перед собой.
Послушно все посвящённые — и я в том числе — уравновешивают стопку карт на раскрытой ладони.
— Туз Кубков, — произносит Вадуин.
Студенты сосредотачиваются, бормочут себе под нос, хмурят брови. Некоторые выглядят так, будто их желудки скрутило узлом. Рты у некоторых искажены в выражении, которое легко принять за боль.
Я поднимаю правую руку и, легким движением пальцев, приподнимаю Туза — он зависает в воздухе над колодой.
— Редуин, — взгляд Вадуина останавливается исключительно на мне. — Без движения.
— Простите? — Я отпускаю концентрацию, позволяя Тузу опуститься обратно на колоду.
Вадуин приближается медленно, глядя на меня сверху вниз.
— Вызови карту без движения. Двойка Мечей.
— А какая разница, призову я карту с движением или без? — спрашиваю я, в то время как остальные уже углубились в колоды. Или делают вид, что углубились. Мой вопрос заставляет их бросать на меня взгляды из-под чёлок и ресниц.
— Прошу прощения? — бровь Вадуина поднимается.
— Какая разница, если карта призвана? Что меняет жест?
Он выпрямляется чуть сильнее, глядит на меня свысока.
— Двойка Мечей, — холодно повторяет он.
Сжав губы, я снова поднимаю руку, намереваясь не уступать. Его движение — быстрее удара змеи. Холодные пальцы сжимают мой запястье, он наклоняется ближе и пронзает меня изумрудным взглядом.
— Двойка Мечей, — повторяет он, как приговор.
Сдерживая раздражение, я устремляю взгляд на колоду, приказывая карте подняться. Она дрожит, почти выскальзывает наружу. Края карт раздвигаются — и…
Падают на пол, рассыпаясь веером. Шорох бумаги по камню кажется оглушительным. Никогда ещё карты не ослушались меня так унизительно.
— Вот почему, — Вадуин отпускает мою руку. — Управление — это связь между твоей сущностью и колодой. Если ты опираешься на движение — значит, не даёшь себе полностью соединиться с этой силой. Более того — ты предоставляешь врагу простой способ обезвредить тебя.
Как Эза, Каэль и Нидус… Чёрт. Он прав. Каэль и Нидус наверняка следили за тем, как я управляла на Фестивале Огня — и доложили Эзе перед тем, как тот запустил свой план.
Я стараюсь не смотреть в сторону Эзы… и всё равно не выдерживаю. Он улыбается до ушей. Как дурак.
От этого тошнотворного, вязкого ощущения в животе становится только хуже, когда Вадуин добавляет:
— К тому же, такие движения заставляют вас выглядеть, как незаконный арканист, убегающий от стражи. Те, кто проходил должную подготовку — как вам, по статусу, положено, — никогда бы себе такого не позволили.
Он не отводит взгляда. Его слова — острые, как лезвие ножа, — оставляют за собой звенящую тишину.
Её прерывает чей-то приглушённый голос. Один из посвящённых, Марлон, говорит своему соседу:
— Шлюха принца, наверное, такая же неуклюжая в постели, как и с картами.
Моя рука сжимает половину колоды в кулаке до дрожи. Я едва удерживаюсь от ответа. Леди не станет опускаться до того, чтобы реагировать на подобные выпады. Но клянусь Двадцатью, как же я хочу дать волю той самой незаконной арканистке, о которой Вадуин так презрительно отозвался.
— Ещё раз, Редуин. Но без движений, — бросает он, делая вид, будто не слышал слов Марлона. Хотя не мог не услышать.
— Тройка Жезлов, — называет он следующую карту классу.
Я быстро собираю карты, рассыпавшиеся по каменному полу. Колода теперь кажется тяжёлой в руке. Исчезло всё — лёгкость, азарт, даже мимолётная радость, которую мне когда-то приносило управление. Я прижимаю кончики пальцев свободной руки под бедро и сосредотачиваюсь на колоде. Тройка Жезлов дрожит. Колеблется. На лбу выступает пот. Поднимайся, чёрт бы тебя побрал.
Вздрогнув, медленно, почти неохотно — она поднимается.
Никогда ещё победа не казалась такой мелкой. Такой пустой.
***
Иногда мне кажется, будто я хожу по Академии с одной рукой, связанной за спиной. С каждым днём это всё больше действует на нервы. Мне нельзя чертить или применять карты выше пятой — потому что первогодкам якобы рано этим заниматься. Первокурсникам строго-настрого запрещено даже пытаться использовать более продвинутые карты — чтобы снизить риск «отката», когда арканист тянется к магии, которую не в силах контролировать. Если бы я показала, на что способна, это вызвало бы слишком много вопросов.
Карты, к которым у меня есть доступ, кажутся мне чужими. Узоры, которые нужно выводить на них, ничуть не похожи на те, которым учила меня Мама. А стиль ведения, которому учит Вадуин, заставляет мой разум, тело и магию двигаться — или не двигаться — так, как я никогда не делала раньше.
А гадание?.. При всём моём уважении к четырём мастям, это всегда было больше по части Арины, чем по моей.
Всё здесь чужое, неудобное. Когда второкурсники или третьекурсники снисходят до того, чтобы взглянуть на нас, посвящённых, их взгляды так и режут — будто вскрывают до костей. Среди моих ровесников тоже мало отрады. Группки и кружки уже начали формироваться, но я не принадлежу ни к одной. Я недостаточно «благородна» для тех, кто из кланов, несмотря на ложь Каэлиса и мои усилия выдать себя за потерянную наследницу. Но по этой же лжи и для простолюдинов я — чужая. Для них я тоже не «одна из».
И всё это сопровождается шёпотом, от которого никуда не деться, как бы я ни старалась. «Ты слышал про беглянку из Халазара?» — «Говорят, она утонула в реке». — «Стража тела не нашла». — «Жутко». И всё в том же духе…
Я молчу, ничего не комментирую. Даже когда однажды вечером в общей комнате Эза бросает:
— Это было прямо перед Фестивалем Огня. Как думаете, неужели кто-то из посвящённых — тот самый беглец?
Никто, похоже, не придаёт этому значения, но сплетни после этого словно только усиливаются.
Моё единственное утешение — неожиданная дружба с Сорзой, Дристином, Луреном и даже Келом. Мы проводим время за едой и после занятий. Но, как только наступает ночь, я всегда отделяюсь и ухожу в более тихие залы Академии — в тёмные, тенистые коридоры, которые раньше казались мне гнетущими, а теперь стали убежищем.
Вдали от чужих глаз я тренирую тело.
Бегаю кругами — вверх на три лестничных пролёта, вниз на три, мимо четырёх дверей — всё быстрее и быстрее, пока не начинает кружиться голова, пока не падаю, пока меня не тошнит. Ставлю стол под высоким окном, цепляюсь за прочный карниз от штор и пытаюсь подтянуться до подбородка. Поднимаю и снова опускаю поваленные статуи, возвращаю их на место — и опять на пол, и снова вверх. Двигаюсь до тех пор, пока ноги и руки не начинают дрожать, пока стены не начинают плавать перед глазами. А как только дыхание хоть немного приходит в норму — начинаю всё сначала.
Больно. Всё тело болит. Но эта боль — слаще любого мёда за завтраком. Будто вместе с потом я выпариваю из себя проклятые коридоры Халазара. Будто, если достаточно изменю себя физически, никто не станет связывать меня с той женщиной, что сбежала из тюрьмы.
Я намеренно избегаю Святилища Старших Арканов, создавая свои собственные уголки для учёбы и практики. Встречаться снова с Эзой, Нидусом или Кайлом, пока я не восстановила силы, мне совсем не улыбается. Но это не значит, что я не сталкиваюсь с другими Старшими.
С тем же Сайласом… На которого я буквально натыкаюсь однажды ночью.
Я на полпути очередного круга по внешнему кольцу крепости — одному из моих любимых маршрутов — когда вдруг слышу:
— Прогуливаешься?
Я едва не падаю от неожиданности.
Сайлас стоит в тени, с видом провинившегося мальчишки, который только что стащил печенье с прилавка.
— Это всего лишь я. Нечего пугаться.
— Ты сам по себе уже причина для тревоги, — говорю я.
Он чуть улыбается.
— Сама тоже вышла прогуляться.
Прогулка? В моём состоянии это выглядит… неубедительно. Пот с меня льёт градом.
— Просто пытаюсь не чувствовать себя такой… жалкой, — признаюсь и себе, и ему.
— Жалкой ты не выглядишь ни капли.
— Милый ты. И врёшь безбожно, — улыбаюсь я.
Он бросает на меня взгляд, в котором читается: ты серьёзно?
— Жалкие не сбегают из Халазара. И не проходят через весь город Затмения, когда от них осталась одна кожа да кости.
— Я делаю то, что должна, — пожимаю плечами. Комплименты звучат искренне, и от этого немного неловко.
— И что же заставило тебя почувствовать себя жалкой?
Мы продолжаем идти бок о бок, пока я восстанавливаю дыхание, и я рассказываю ему, как мне сложно даётся магия в Академии. Как впервые в жизни я чувствую себя неумелой в Таро. Он делится со мной полезными приёмами — что можно попробовать и на занятиях, и вне их.
С Сайласом удивительно легко разговаривать. Так что я совсем не против, когда он приходит снова на следующую ночь. И потом — ещё раз.
Теперь я понимаю, почему Арине он так нравился.
Рутина превращается в ритм. День за днём, всё моё внимание сосредоточено на одном — стать сильнее. Я не смогу ничего добиться, пока остаюсь такой же слабой, какой Халазар меня оставил. Узнать правду об Арине и матери. Сбежать из академии. Помочь клубу. Украсть Мир прямо из-под носа у Каэлиса. Ничего из этого не произойдёт, пока я не стану прежней.
Я так сосредоточена, так поглощена этим стремлением, что не сразу осознаю: прошло почти шесть недель с тех пор, как я слышала голос Каэлиса или видела его тень, крадущуюся по коридорам. Утром — занятия. Днём — учёба в библиотеке с Лурен, Кел, Сорзой, Дристином — в разных комбинациях или всеми сразу. Вечером — время наедине с собой или тренировки с помощью Сайласа.
Но однообразие моего расписания неожиданно рушится одним днём — из-за коробки, которая появляется в моём шкафу. Она выглядит вполне невинно: тёмно-серая, перевязанная чёрной шёлковой лентой с аккуратным бантом.
И карточка — с датой, временем и адресом. Я узнаю адрес — это резиденция регента в Иклипс-Сити. Но подписи на карточке нет.
Я открываю коробку — и у меня падает сердце. Поддеваю пальцем кожаный шнурок, на который нанизано нечто, сотканное из кружев такой тонкой работы, будто его сплела сама паучиха судьбы.
— О, Двадцать Арканов, только не это, — выдыхаю я.