Мы идём потайным ходом через внутренние своды моста, ведущего в его апартаменты, поднимаемся по извилистому коридору и входим через гардеробную. Всё это время Каэлис держит меня на руках так легко, словно я ничего не вешу, хотя после недель тренировок я знаю — это далеко не так. Он опускает меня на один из диванов у камина.
Принц исчезает за одной из множества боковых дверей. Слышу, как он зовёт Ревину. Его слова глушит расстояние, и я не пытаюсь напрягать слух ради того, чего всё равно не расслышу. Вместо этого глубже погружаюсь в мягкие подушки, позволяя им бережно принять на себя каждую рану, каждый болезненный участок моего тела.
В воздухе пахнет самим принцем… чернилами, кедром, натёртой кожей…
— Ты выглядишь вполне довольной тем, что портишь мой диван своей кровью, — Каэлис оказывается рядом, в руках у него чаша с водой и тряпка, свисающая через край. В какой-то момент я должна была закрыть глаза. Достаточно надолго, чтобы мурлыкающая Присс устроиласьу меня на животе. По крайней мере, ее моё состояние ничуть не смущает.
— Это не только моя кровь.
— Тем хуже. — Он морщится. — Единственное место, где я хочу видеть пятна крови Эзы, — это пол. И, возможно, мои костяшки.
— Я не думала, что ты опустишься до ударов.
— Обычно нет.
Я бросаю на него взгляд.
— Хочешь сказать, что ради меня ты бы испачкал руки?
— Верь чему угодно, — отвечает он вслух. Но лёгкая улыбка говорит прямо: «Да».
— Значит, руки испачкать готов, а диван — нет? — пытаюсь удержать лёгкость в голосе, хотя от этого взгляда по моему телу расходится дрожь.
— Руки проще отмыть.
Я с трудом сдерживаю смешок. Никогда бы не подумала, что сумею смеяться в таком состоянии.
— Ты же принц. Купи новый диван. Купи хоть дюжину. — Я чешу кошку за ушами и под подбородком, и она охотно вытягивает шею.
— Этот мне нравится. Ещё важнее — это любимый диван Присс.
— А я-то думала, что она уселась на меня, потому что ей нравлюсь я. — Я встречаю ярко-жёлтые кошачьи глаза. — Я всего лишь мешала?
— У неё привычка добиваться желаемого. Прямо как у кое-кого ещё. — Он ставит чашу на стол между диванами и опускается на пол.
— Теперь я точно знаю, что речь не обо мне. — Мой взгляд скользит к его глазам.
— У тебя на попечении принц лично. — Он достаёт карту из кармана, и я успеваю лишь заметить Королеву Кубков, прежде чем она исчезает. Моё тело заживает: раны стягиваются, порезы исчезают. Требуется три карты, чтобы залечить большинство повреждений, хотя призрачная боль всё ещё бродит по телу.
Каэлис берёт мою руку. Присс возмущённо мяукает, когда он отнимает пальцы, столь усердно её почесывавшие. Принц бросает на кошку чуть обиженный взгляд и осторожно начинает стирать кровь — мою с разбитых костяшек и Эзы.
— Только потому, что он сам напрашивался, — говорю я, заворожённая странностью происходящего: принц — Каэлис, из всех людей — вытирает с меня кровь и грязь. Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы выдернуть руку. Ну и то, что я не хочу тревожить Присс.
Каэлис тяжело вздыхает. Его голос звучит устало:
— Кто-то ведь должен о тебе заботиться, раз ты сама явно не станешь. Скажи, сцена с Эзой действительно была необходима?
— Я не собираюсь быть его боксерской грушей, когда ему вздумается. И уж точно не позволю снова использовать Повешенного, чтобы швырнуть меня в Халазар… даже если только в моём сознании. — В моём тоне нет места сомнениям.
— Я не против того, что ты защищалась, но обязательно было заходить так далеко?
— Ты и вправду меня отчитываешь? — моргаю я.
— Моему отцу нужны его Старшие живыми, чтобы он никогда не остался без их серебряных карт. — Каэлис нехотя признаёт, и я невольно вспоминаю слова Эзы. — Он почти собрал полный набор двадцати и не относится к числу людей, легко переносящих разочарование.
— Мне плевать на твоего отца, — резко бросаю я.
Каэлис фыркает, а в глазах мелькает что-то похожее на… нежность?
— Возможно. Но мне не плевать, чтобы его внимание держалось подальше от того, что принадлежит мне.
То, что принадлежит ему… Он говорит обо мне. Холодная дрожь пробегает по телу, сменяясь теплом от его прикосновения и влажной ткани, которой он обрабатывает мою кожу.
— Так что в следующий раз советую вовремя остановиться, — заключает он.
— А что будет, если убить Старшего?
— Магия Старшего всегда существует в мире. Она переходит к другому.
— Что-то вроде реинкарнации? — уточняю я.
— Скорее, переноса. Магия мгновенно переходит к другому человеку. Это может быть старик или новорождённый. Этот человек может быть хоть на другом конце мира, хоть рядом с умирающим Старшим. — Он говорит спокойно. — Но этого человека нужно найти, а потом он должен научиться владеть новой силой. Можешь представить, насколько это сложно.
— С Эзой всё будет в порядке, если он не сунется ко мне, — защищаюсь я. Потом, после тишины и тяжёлого вздоха, добавляю:
— Ты не знаешь, каково это — когда всю жизнь тебе твердят, что ты всего лишь вещь, которую можно использовать, избить, выбросить.
От моих слов Каэлис замирает. Тряпка остаётся в чаше, и по воде расплываются красные ленты.
— Возможно, ты знаешь, — шепчу я. Его взгляд всё ещё не возвращается ко мне. Его собственная семья заставила его пожертвовать будущим ради Чаши. И я впервые задаюсь вопросом: каким это будущее могло быть? — В конце концов, ты знал, что я стану сопротивляться при первой же возможности. Вот почему ты её мне дал, когда проверял, смогу ли я использовать карты, чтобы выбраться из Халазара.
Каэлис не отвечает. Лишь тянется за тряпкой и продолжает обрабатывать мою руку. А я лежу неподвижно, глядя в потолок. Сказать ему это оказалось куда изнурительнее, чем сама драка.
— Для тебя я всего лишь игра? — шепчу я.
— Нет.
И то, что я ему верю, заставляет слёзы ярости обжечь уголки глаз. Они не проливаются. Я не настолько сломлена. Но угроза остаться беззащитной повисает надо мной. Было бы куда легче, если бы он сказал, что я ничто, меньше, чем ничто. Но он и заботится обо мне, и использует меня. Я застряла между этими двумя крайностями, и это грозит разорвать меня пополам.
Не дай ему победить, Клара, — звучит голос, не совсем мой собственный. В нём сквозит материнский шёпот: Берегись принца, рождённого пустотой.
— Эза — идиот, — произносит Каэлис после долгой тишины. — Как бы сильно ты его ни избила, это лишь заставит его вернуться снова. И бить сильнее, чем прежде. Попробуй заключить мир, пусть даже вынужденный.
— Я знаю. Теперь он наверняка приведёт друзей, раз понял, что один на один меня не возьмёт. — Я вздыхаю и глубже погружаюсь в подушки, пока Присс толкает мою руку, требуя почесать щёку. — Он не из тех, кто смирится с поражением — ни буквальным, ни переносным.
— В этом он весь в отца… — отзывается Каэлис. Эти слова заставляют меня повернуться к нему, но он смотрит не на меня, а в пламя камина. Его рука с тряпкой снова замирает. — Ты много страдаешь из-за меня. — В его голосе едва слышна нить вины.
— Ну что ты, разве? — я резко вдыхаю и даю сарказму хлынуть в голос.
Он смеётся горько, сквозь гримасу. Но лицо его быстро становится серьёзным снова.
— Мне жаль.
— За что именно? — Я хочу услышать его. У него слишком много поводов просить прощения, и это не будет значить ничего, пока он сам не назовёт причину.
— За многое. — Его слова почти отражают мои мысли, и я едва не смеюсь от этого. — Но в первую очередь за то, что это по моей вине Эза тебя ненавидит.
— Что ты имеешь в виду? — Я знала, что второго принца в королевстве недолюбливают, но его уверенность звучала особенно веско.
— Его отец — надзиратель Глафстоун.
Я резко вдыхаю, наши взгляды встречаются.
— Что? Но у них же разные фамилии. — Подобное я бы точно заметила ещё на занятиях.
— У знати бастардские дети — не редкость. А его мать имела более высокий статус в Клане Луны. Эза взял её имя и был принят в её семью. Но факт остаётся фактом. — Каэлис прекращает свои заботливые движения, словно не уверен, имеет ли право ещё касаться меня.
— Достались внешность матери и обаяние отца, — бормочу я, не зная, что делать с этой информацией. По сути, она ничего не меняет, но… — Вот откуда Эза знал, что я была в Халазаре.
— Да. Можно лишь предположить, что его отец рассказал ему. Но Эза молчать будет. Я ясно дал понять и ему, и его отцу. — В оборонительном тоне Каэлиса я ищу скрытый смысл.
— Большое доверие к Эзе…
— В любом случае, это будет моё слово против его. Это спор, который он не сможет выиграть, и он это знает. — Каэлис звучит увереннее, чем чувствую себя я. Возможно, его знатная аура делает его слепым. Но для меня, несущей все риски, причин для осторожности куда больше.
— Вот почему он пытается достать меня другими путями, когда может. Он не может ударить в лоб, — шепчу я.
Каэлис кивает.
— И подозреваю, что его ненависть ко мне за то, что я сделал с его отцом, тоже выплёскивается на тебя. Ведь он не может ударить меня, а до тебя дотянуться куда проще.
То, чего он не произносит вслух, очевидно: если это правда, значит, Эза уверен, что Каэлису небезразлично, что со мной происходит. Он считает, что, ранив меня, сможет задеть его. Значит, наша уловка работает — раз люди действительно верят, будто мы безумно влюблены.
— Присс, с дороги, — говорит принц.
— Она не мешает.
Но он уже согнал кошку и задирает мою рубашку без всякого разрешения, обнажая бок от рёбер до бедра. Ткань и без того превратилась в лохмотья, но я всё равно ощущаю себя странно уязвимой. Холодная тряпка на горячей коже вызывает дрожь. Недавняя фантомная боль всё ещё тлеет в теле.
Прис устраивается у моих ног. Мне не мерещится недовольное фырканье этого комка шерсти. Я вторю ей собственным вздохом. С самой информацией о Эзе я пока не знаю, что делать. Но теперь она у меня есть.
— И мне жаль, что я не нашёл лучшего способа спасти тебя, кроме как оставить в Халазаре на год. — Он уже объяснял это раньше, но…
— Прости, если я не испытываю особой благодарности.
— Я, может, и принц, но даже мне доступна лишь ограниченная власть. Я мог кое-где помочь, но не в силах полностью отменить формальный приговор. Особенно когда этот приговор подписал мой брат — регент Города Затмения и глава надзирателей. — Он едва договаривает, так сильно сжимает челюсти. — По ту сторону моста я не имею настоящего слова.
— Твой брат? Принц Равин решил мою судьбу? — Я поднимаюсь. Теперь разговор полностью завладел моим вниманием, и я не хочу, чтобы сон снова тянул меня вниз. — Он был замешан?
— Это его люди схватили тебя, и их ловушка тебя опутала. Я не знал, где ты, пока тебя не взяли. Я случайно заметил, что кое-что в деле не сходится. Начал копать глубже. Глафстоун провёл несколько проверок — хотя методику я узнал лишь тогда, когда приехал забрать тебя в этом году. — Каэлис вновь поворачивается к чаше и пользуется тем, что я изменила положение, чтобы добраться до моего левого бедра. Я смутно ощущаю, как его пальцы скользят по моей коже, отодвигая разлохмаченные лоскуты брюк, чтобы продолжить смывать кровь.
— Люди Равина… поймали меня… — повторяю я. Грив, тот самый, что пришёл ко мне и просил помочь ему выбраться из города… Ловушка, в которую он меня завёл. Предостережения Арины о том деле, что-то в нём начинало её тревожить. Грив был кротом Равина, а не Каэлиса.
— Равин — глава городских надзирателей, он же регент. Разумеется, у него была в этом прямая роль. Хотя я не уверен, знал ли он, что ты Старший Аркан. Или узнал ли он тебя в тот день на Фестивале Огня. Подозреваю, что нет, иначе это был бы его лучший шанс вернуть тебя в Халазар — до того, как ты стала посвящённой. Я объявил тебя своей невестой в панике, опасаясь, что он может знать, кто ты, — продолжает Каэлис, не замечая фейерверка мыслей, разрывающего мою голову. — Я пытаюсь понять это до сих пор. Я ожидаю от Равина, как от пса моего отца, что он знает всё, особенно если речь идёт о другом Старшем Аркане. Он наверняка хотел бы найти Старшего раньше меня, чтобы первым принести его карту отцу. Отправить тебя в Халазар просто ради того, чтобы поиграть со мной…
Его слова растворяются, пока я прижимаю ладонь к виску, вдруг одновременно горящему и ледяному. Комната кружится.
— Клара? — голос Каэлиса кажется далёким. Взволнованным.
Арина знала, что Арканист, который пришёл ко мне, был поводом для опасений. Она сказала, что у неё плохое предчувствие. Я думала, что это связано с её гаданием. Но, возможно, это было связано с Сайласом? Если так, значит ли это, что он был кротом Равина? Или Сайлас знал о каком-то более глубоком заговоре и предупредил её из доброты?
Телосложение Грива было похоже на Сайласово. Волосы чуть светлее… Глаза другого цвета, разве нет? Но он носил очки. Возможно, затемнённые. Краска могла объяснить цвет волос. Он никогда не встречался с Ариной, постоянно не являлся на встречи, как только я упоминала, что она может прийти. У меня скручивает живот. Может, я ищу врагов не там. Но одно я теперь знаю точно…
— Это был не ты. — Я медленно поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него. — Ты и правда не был тем, кто меня заточил.
И не он устроил все остальные мои беды. Равин управляет городскими надзирателями, а не Каэлис. Может, именно он стоит за смертью матери?
— Я говорил тебе, что не я, — бормочет он, не встречая моего взгляда. Он говорил это ещё в мою первую ночь здесь. Но у меня тогда не было причин верить. До этого момента.
— Потому что ты нуждаешься во мне, чтобы украсть у твоего отца. — За всё это время, за все уроки я не забывала своей настоящей цели здесь.
— Среди прочего. — Наши взгляды сцепляются, и у меня перехватывает горло.
— Что ещё? — мне удаётся выдавить слова.
— Твоя карта.
— Ну да, разумеется… — И всё же почему-то кажется, будто за этим есть нечто большее. Это чувство лишь усиливается оттого, что запах его до сих пор витает вокруг меня после того, как он нёс меня. Я пытаюсь сосредоточиться хоть на чём-то, кроме нас двоих. — Кстати, возможно, я смогла использовать свой Старший Аркан?
Каэлис выпрямляется.
— Правда?
— Думаю, да. — Гораздо легче говорить о картах, и я прячусь за этой темой. — Когда я дралась с Эзой, я использовала свою кровь, чтобы начертить карту… — Я обрываю фразу, потому что осознаю. — Вот оно. Я всегда могла чертить Малые Арканы чем угодно, лишь добавив в чернила каплю своей крови — вложив частичку себя, как говорила мама. Думаю, с моим Арканом то же самое. Или же его нужно полностью начертить моей кровью.
— Будем надеяться, что не второе, — мрачно отвечает он. Хотя, если сравнить с тем, чем жертвуют другие Старшие, это кажется пустяком.
Прежде чем мы успеваем сказать ещё хоть слово, дверь, в которую Каэлис уходил раньше, распахивается, и появляется Ревина с серебряным подносом.
Каэлис убирает руки от меня так стремительно, что я бы усомнилась, прикасался ли он ко мне вообще, если бы не тепло, которое они оставили.
— Ревина, благодарю. — Он выходит ей навстречу и принимает поднос.
— К вашим услугам. — Ревина почтительно склоняет голову. Её взгляд падает на меня. — Боже мой, господин, вы не сказали, что она так отчаянно нуждается в свежей одежде.
— Со мной всё в порядке, — начинаю я возражать.
Каэлис перекрывает мой голос:
— Грубое и позорное упущение с моей стороны, несомненно. Не затруднит ли тебя это исправить?
— Немедленно. — Ревина удаляется тем же путём, каким пришла.
— Я сказала, что со мной всё в порядке.
Каэлис ставит поднос на стол, достаточно далеко от чаши с окровавленной водой, чтобы не было риска запачкать.
— А я сказал, что не могу позволить своей невесте ходить в таком виде.
— А я сказала, что тебе стоит оставить эту историю с «мы помолвлены». — И добавляю: — Хотя бы когда мы одни, можно же не изображать.
— Для нас обоих безопаснее держаться линии. — Он тянется и срывает виноградину с грозди, закидывая её в рот. — Последнее, чего мы хотим, это так привыкнуть в частной обстановке, что допустим ошибку на людях.
— Допустим, ты прав… — Особенно если речь о том, чтобы «привыкнуть». Я отвлекаю себя едой, чтобы не сказать чего-то лишнего.
Ревина возвращается на удивление быстро. Возможно, она уже ожидала подобной «оплошности» со стороны Каэлиса.
— Милорд, миледи. — Она кланяется каждому из нас и кладёт одежду на ближайший стул.
— Спасибо, — говорю я ей вслед, когда она уходит. Моё внимание тут же приковано к вещам. — Так у тебя всегда наготове наряды моего размера?
— Я не задаю вопросов Ревине, когда дело касается управления кладовыми в моих покоях. А теперь, к слову… — Он поднимается и направляется к двери в свой кабинет. — Я оставлю тебе время переодеться. Постучи, когда закончишь.
Он уходит прежде, чем я успеваю что-то сказать. Недовольно, почти со злостью, я поднимаюсь и вступаю в молчаливую дуэль взглядов с дверью. Даже оставаясь одна, я чувствую себя так, словно на меня смотрит весь мир — его глаза всё ещё на мне, — когда я тянусь к подолу рубашки и стаскиваю её через голову. Каждая клеточка моего тела продолжает ныть.
Пользуясь чашей и тряпкой, я стараюсь довести до конца то, что начал он, и очиститься насколько возможно, прежде чем облачиться в новую одежду. Она проста, скорее домашняя. Мягкий, скользящий по коже шёлк с головы до ног, но при этом с достаточной жёсткостью, чтобы я не выглядела смешно раздетой. И всё же… я чувствую себя уязвимой.
— Я бы предпочла кожу или бархат, что ты положил в мой гардероб в комнате, — объявляю я, открывая дверь.
Каэлис резко отворачивается от того, что рассматривал на столе, быстро опуская руку от рта. Он что, грыз ногти? Это казалось столь нехарактерным для обычно собранного Каэлиса.
— Уверен, Ревина подумала, что тебе будет комфортнее в таком виде, учитывая твои травмы.
— Травмы, что уже исцелены, благодаря тебе, — я следую за ним обратно к гостиной, выбирая чистый диван. Каэлис тоже садится туда же. Что, впрочем, вполне объяснимо. Но ведь были и кресла, куда можно было устроиться подальше… хотя, дальше от еды. Зачем я вообще так много думаю о его близости? — На самом деле можно было оставить меня и в прежней одежде. Двадцатка свидетели, я и не в таком бывала.
Каэлис берёт ещё одну виноградину, но вместо того, чтобы отправить её в рот, мягко прижимает её к моим губам. Я слишком ошеломлена, чтобы возразить.
— Перестань спорить, Клара, и прими мою доброту. Было бы жалко тратить её впустую; я уделяю её лишь избранным. — Он отворачивается к подносу, и я не могу как следует прочесть выражение его профиля. — К тому же тебе больше не придётся «бывать в худшем». Пока я рядом.
— Ты не обязан делать всё это.
— Но я хочу. — Каэлис бросает на меня взгляд. — Считай, что тебе повезло.
Я не могу сдержать смешок. Что ж, я приму такую удачу.
— Кто первым учил тебя картам? Твоя мать? — Каэлис спрашивает почти небрежно, пока я тянусь к еде.
Моя рука замирает в воздухе. Все подозрения, что я когда-либо питала к принцу, вспыхивают вновь.
— Откуда ты знаешь о моей матери?
— Ты упоминала её раньше, что именно она впервые сказала вложить «частичку себя» в карты. Хитро, хотя я сомневаюсь, что она имела в виду это буквально. — Он, похоже, даже не понимает, какую панику вызывают во мне его слова.
Я хватаю один из огромных сэндвичей, встаю и заявляю:
— Мне стоит вернуться в общежитие. Моя соседка и без того подозревает меня во множестве вещей.
— Клара —
— Спасибо за всё, Каэлис, — пробормотала я, прожёвывая огромный кусок сэндвича.
— Клара. — Он произносит моё имя как приказ. Как мольбу.
— Никто не увидит, как я ухожу. Я знаю дорогу. — Он не останавливает меня, пока я пробираюсь через его гардероб. Я бегом мчусь к чёрному ходу и в темные коридоры.
И лишь тогда, когда я почти добралась до общежития, сэндвич давно исчез, я понимаю: я оглядываюсь не для того, чтобы убедиться, что Каэлис не следует за мной… а чтобы проверить, нет ли рядом Эзы или иной угрозы. Впервые я осознаю: его покои — единственное место в Академии, где я чувствую себя в безопасности. Что принц Каэлис, из всех людей в этом мире, по причинам, которых я не хочу касаться, стал бальзамом для моих израненных нервов.