Шок пронзает меня, словно низкий звон далёкого колокола. Я даже не знаю, сколько времени провожу, стоя в оцепенении, не в силах поверить, что она отдала мне это. Её мать здесь. Прямо сейчас.
Она думает, я не трону её? Алор настолько верит в нашу дружбу и взаимные долги, что уверена — я не стану охотиться за её матерью? Думает, я настолько благородна?
Бумага сминается в моём дрожащем кулаке.
Когда умерла Мама, всё изменилось. Мы с Ариной потеряли безопасность и дом. Наши жизни превратились в бесконечный круг выживания и мести. Арина, одержимая поисками правды, углубилась в Академию сильнее, чем когда-либо прежде. Возможно, даже чтобы найти Мир и вернуть Маму, как и я хочу.
Я прячу бумаги, и ладонь скользит по картам. Шесть штук. Пять настоящих — Смерть, Верховный Жрец, Суд, Умеренность и Фортуна. И одна подделка.
Медленно я достаю их и пролистываю. В руках у меня два, на вид одинаковых, экземпляра Смерти. Она насмехается надо мной. Из всех карт именно её оказалось легче всего подделать.
Король уже пользовался Миром. Падение прошлого королевства. Хранители Мира. Смерть матери. Равин, знавший больше, чем показывал, и вёл свою игру. Каэлис…
Не доверяй Орикалису, — шепчет Мама из-за грани. А потом её голос становится ласковым, словно колыбельная: Мир может всё… И если он у меня, я изменю всё. Исправлю всё. Решение принято.
Я меняю два аркана Смерти местами. Подделку возвращаю в стопку из четырёх и прячу в карман. Настоящую карту засовываю под корсет, вклиниваю её сбоку, вокруг рёбер.
Я возвращаюсь в бальный зал, насколько возможно незаметно. Руки всё ещё дрожат. В ушах звенит. Особенно когда мой взгляд мгновенно выхватывает из толпы Леди Венталл. Я медленно двигаюсь по краю зала, находя место, откуда могу понаблюдать за ней. Высокая, сухощавая женщина с кожей, как у её дочерей, но волосы у неё — более золотого оттенка. Карта Смерти жжёт меня сбоку. Пусть золотые карты и нельзя использовать, я всё равно фантазирую, как направляю её силу на Леди Венталл. Я не знаю, что именно она сделает, но готова поклясться — ничего хорошего. И я готова выплеснуть на неё всю боль, которую несу всю жизнь.
Возьми себя в руки, — приказываю я себе. С высоко поднятой головой отрываю взгляд и вливаюсь в поток зала.
Может, именно она отдала приказ убить Маму, но кто приказал ей? Она Верховная Леди Клана Башни — клана, ближе всех стоящего к короне. Несомненно, её рука движется по шёпоту короля. Даже Бристар сказала, что у них были доказательства причастности Клана Башни, но что Принц Равин — тот, кто охотится на Хранителей Мира. Приказ мог исходить и от него, чтобы скрыть своё участие. Если я убью её прямо сейчас, рискую никогда не узнать всей правды — кто именно и зачем убил мою мать. А ещё — рискую потерять сам Мир.
А он важнее.
— Хотя я и восхищаюсь тем, как убийственное намерение зажигает твои глаза, — голос Каэлиса льётся гладко, как шёлковая подкладка его камзола, — думаю, тебе стоит чуть сдержать это, пока слишком многие не заметили.
— Убийственное намерение? — моя улыбка наверняка выглядит дьявольской. — Понятия не имею, о чём ты говоришь.
— Значит, работа прошла успешно? — его голос опускается ниже обычного, с трудом удерживаясь от взлёта вместе с волнением.
Вместо ответа я сокращаю расстояние между нами и скольжу рукой к своим юбкам. Перекладываю пять карт из кармана в его, засовываю их внутрь его камзола с лёгким хлопком по груди. Провожу костяшками по его телу. Вздыхаю, глядя на него исподлобья, ощущая, как настоящая карта Смерти жжёт у меня под рёбрами. Пока у меня есть хотя бы одна из истинных карт Старших Арканов, ни один из Орикалисов не сможет призвать Мир. Контроль остаётся у меня. И шанс использовать эту легендарную карту — тоже.
— Всё прошло идеально. Он ничего не заподозрит. — И Каэлис тоже не знает о моих истинных намерениях. Я посмотрю, где он будет хранить карты, а потом сделаю ещё подделок, по мере того как сумею незаметно добывать материалы. Украду их прямо из-под его носа, как украла у его отца. Если Бристар не лгала, Каэлис не сможет призвать Мир без карты-сосуда, которую умею создавать только я. Но я знаю о ней слишком мало, чтобы полагаться лишь на это.
— Клара. — Он перехватывает мою руку, вглядывается в меня. Его глаза чуть сужаются. — В чём дело?
— В чём что? — я чуть отстраняюсь, но он держит крепко. Словно видит меня насквозь. Словно знает все мои мысли, даже если я молчу.
— Тут есть что-то ещё.
— Я не могу быть более взволнованной перед тем, что нас ждёт. — Я искренне улыбаюсь и верю в эти слова. На миг мне кажется, что я рассеяла его подозрения. Но Каэлис продолжает изучать меня. Его взгляд словно срывает с меня ткань, оставляя обнажённой. Я с трудом сдерживаю дрожь.
— Нет… здесь есть нечто большее. — Его ладонь тянется к моему лицу, обхватывает щёку. В этом жесте и нежность, и приказ. — Скажи мне.
Мои губы приоткрываются, но слов нет. Мне нужно уйти от него. Просто находясь рядом, я разрываюсь надвое. Между тем, что знаю, чувствую и боюсь… и жаждой снова довериться ему. Поверить так, как я так хотела верить.
— Если тебе нужно, чтобы я кого-то убил, скажи — и это будет сделано. — Он чуть улыбается: высокомерно, дьявольски, и в то же время притягательно до безумия. — Мир — наш, чтобы создать или разрушить.
Но прежде, чем я нахожу слова, чтобы ответить, нас прерывает шум. У входа в бальный зал появляется группа, и толпа мгновенно смолкает. Люди расступаются, и они проходят внутрь.
Если раньше я чувствовала холод, то теперь он пронизывает меня до онемения.
Это не Стеллис с их вороньими и голубиными перьями. Не городская стража в серебряно-зелёном. Эти люди и женщины одеты в тусклый серо-бурый цвет, врезавшийся в мои худшие кошмары.
В центре отряда стражи Халазара — Глафстоун. Живой кошмар, вернувшийся преследовать меня своим изуродованным, покрытым шрамами лицом — следами того, что с ним сделал Каэлис.
Каэлис обвивает рукой мою талию, притягивая ближе.
— Прошу прощения за вторжение на ваш вечер, — объявляет Глафстоун. Музыка замирает, оркестр мгновенно улавливает ненормальность. — Но среди вас скрывается беглая преступница.
Толпа наполняется шёпотом и ахами. Я пытаюсь отойти, но Каэлис держит крепко.
— Не беги, — шипит он. — Это только усугубит. Стой рядом со мной. Я защищу тебя. Клянусь тебе, Клара.
Я знаю, что побег будет выглядеть ужасно. Но это единственное, о чём я могу думать. Я не вернусь туда. Не смогу.
— Не дай им забрать меня.
Едва слова слетают с моих губ, как глаза Глафстоуна впиваются в меня.
— Вот она. — Его лицо искажает ненависть глубже любой, что я когда-либо видела. Одного взмаха его пальца хватает, чтобы стража ринулась ко мне. Всё словно повторяется — моя первая ночь в Академии, только сейчас в тысячу раз хуже.
Каэлис встаёт, между нами, оставаясь так близко, что стоит мне шагнуть — я коснусь его.
— Смотритель Глафстоун, — голос Каэлиса холоден и ровен, — я не позволю вам марать доброе имя моей невесты.
Стражники застывают, не зная, кому повиноваться. Весь зал замолкает вместе с ними, ожидая, что будет дальше.
— Её «доброе имя» — не то, чем вы его считаете, — Глафстоун взмахивает рукой в мою сторону, обращаясь ко всем присутствующим. — Эта женщина обманула вас. Её зовут не Клара Редуин, а Клара Грейсворд.
Технически и это не совсем правда, я бы пошутила, если бы не была парализована паникой.
— Она та самая беглянка, что сбежала из Халазара почти год назад, скрывалась у вас на виду и насмехалась над нашей королевской семьёй своей ложью.
В толпе раздаются возгласы ужаса. Среди лиц я нахожу Лурен. Её глаза расширены, рот приоткрыт. Я отвожу взгляд, прежде чем её потрясение пробудит во мне вину, которую я не сумею скрыть.
— Ты смеешь подвергать сомнению моё слово? — голос Каэлиса опускается до ледяного шёпота.
— Лишь чтобы защитить государя, которого я так люблю, — отвечает Глафстоун.
— Мой брат прав. — Из толпы слева выходит Равин, шагов двадцать от нас. Один его вид разжигает во мне новую волну ярости. — Ты делаешь смелое и опасное заявление против женщины, что должна стать Верховной Леди нового Клана Отшельника. Надеюсь, у тебя есть доказательства? — Он защищает меня? Будто это не он в прошлый раз бросил меня в Халазар… Но я ни на миг не теряю бдительности.
— Ваше высочество, — Глафстоун подходит ближе и кланяется, протягивая небольшой конверт. — Я представляю свои доказательства.
Сделай что-нибудь, Каэлис, молю я каждой клеточкой. Но он не двигается. Почему он не двигается?
Равин раскрывает конверт. Содержимое — достаточно, чтобы земля ушла из-под моих ног. Две колоды. Одна на жалких обрывках бумаги — на таких я когда-то чертила для Глафстоуна его нелегальные карты. Другая — идеально выполненные карты Академии, над которыми я работала ради Испытания Трёх Мечей.
— Я давно выявил её незаконные действия, ещё в Халазаре, — произносит Глафстоун, будто сам не приказывал мне чертить. — Не знаю, как она раздобыла материалы. Я конфисковал карты, которые она сделала в тюрьме. Их сходство с картами, что она представила на Испытаниях Трёх Мечей, очевидно.
— Лжец… — вырывается у меня шёпот. В Академии моё письмо изменилось… разве нет? Этого хватит? Или всё бесполезно? Нет… они используют любые «доказательства», какие захотят.
— Тихо, — шипит Каэлис.
Глафстоун продолжает:
— Простите, я думал, что смогу её исправить. — Театральный вздох. — Но, возможно, стоит радоваться её методам. Иначе как бы мы узнали правду?
— Это, действительно, неопровержимое доказательство, — наконец говорит Равин, передавая карты своему отцу, который остановился рядом. Но вид его — раздражённый. Знает ли он? Сердце грохочет так, что меня мутит.
— Я хочу увидеть эти карты сам, — Каэлис наконец двигается, уходя от меня и направляясь к своей семье. — Я тот, кто курирует арканистов Орикалиса. Я должен судить о сходстве.
— Брат, разве ты не будешь предвзят? — усмехается Равин.
— Схватить её, — приказывает Глафстоун, воспользовавшись тем, что мой защитник больше не преграждает путь.
Стражники бросаются ко мне во главе с Саваном. В его глазах сверкает жестокое торжество: наконец-то я тебя достал. Равин одновременно смещается, загораживая Каэлису дорогу ко мне.
Я отступаю. Их руки тянутся ко мне, а перед глазами — сотни рук из камеры, перепачканной грязью, которую я до сих пор не смыла с кожи, с души.
— Клара… — моё имя, полное предупреждения. Только голос Каэлиса прорывает нарастающую панику. Но уже поздно.
— Пора домой, тварь, — оскаливается Саван. Ликование Глафстоуна не знает границ.
Я резко разворачиваюсь и бегу. Почти достигаю двери, через которую вошла. Но стража быстрее. Они хватают меня, и крик вырывается из моей груди.
Из моей колоды вспыхивает Десятка Жезлов. Я даже не помню, чтобы призывала её, но десять языков пламени обрушиваются на мужчин и женщин, что держали меня. Они валятся назад. Ткань рвётся под их руками, когда они пытаются удержать меня. Моя кожа покрыта созвездиями синяков и царапин.
— Это была Десятка Жезлов?
— Не может быть.
— Разве она всего лишь первогодка?
Шёпот жалит, как пчёлы. Никогда я не была так обнажена. Все видят меня. Знают, кто я — что я. Если останусь, они узнают всё.
Я рвусь к двери, будто она открывается в другой мир, где я в безопасности. Но это лишь задний коридор, где, скорее всего, уже дюжина Стеллис.
В поле зрения выходит Равин, карта в руке. Серебро сверкает. Это Старший Аркан, но какой — я не успеваю понять.
— Довольно.
— Нет. — Я едва успеваю ответить. Моё тело и магия действуют сами. Из моей колоды поднимается серебряная карта. Ржание далёкой лошади эхом проносится по залу, перекрывая шёпот и вздохи толпы.
Наши карты взрываются фонтаном искр и светящейся пыли. Лицо Равина искажается, его рот открывается — но что бы он ни собирался сказать или сделать, я уже не слышу. Свет окутывает меня, и Колесница уносит прочь.