Кивком и небрежным жестом Вадуин подает знак пожилому Хранителю Мира, приведшему нас сюда. В точности как я и предполагала, тот направляет нас с Грегором к одному из замеченных мной выходов — впереди ждет узкий коридор. Через плечо я бросаю последний взгляд на Вадуина. Он уже о чем-то напряженно перешептывается с другим Хранителем — слишком тихо, чтобы разобрать хоть слово.
Стены прохода сжимаются вокруг нас. То, что когда-то было холлом здания, крошится и переходит в очередной туннель. Воздух здесь тяжелый от сырости и торфяного запаха плотной земли. В конце коридора брезжит слабый отблеск, затем поворот — и перед нами еще одна комната.
Твино и Рен сидят в стороне, вполголоса переговариваясь при свете фонаря. При нашем появлении оба тут же вскакивают на ноги. Грегор направляется к ним, я же удостаиваю их лишь едва заметным кивком: все мое внимание приковано к изодранному одеялу, подвешенному наподобие занавеси в дальнем углу комнаты.
Она там. Непременно должна быть там.
Хранитель указывает на отгороженный угол и уходит. Никто не останавливает меня и не произносит ни звука. Я перешагиваю порог и осторожно отвожу одеяло в сторону.
Арина лежит на самодельном топчане, больше похожем на ворох тряпья, чем на матрас. Выглядит она ничуть не лучше, чем в Халазаре: кости готовы прорезать покрытую шрамами кожу. Глаза закрыты, но губы шевелятся, с них срывается едва различимый шепот — бессвязный, без четких слов, словно она говорит с кем-то во сне.
Моя младшая сестра… Я всегда видела ее не просто младшей, но хрупкой, крошечной — даже слишком крошечной для всего этого дерьма, если уж начистоту. Но сейчас она и вовсе иссохла, выскобленная чужой жестокостью до костей. Почти невозможно поверить, что перед глазами та самая девчонка, которая сломя голову летела в любую опасность. Та смышленая, упрямая бунтарка, готовая растерзать Орикалис на куски еще до того, как ей стукнуло десять.
Я медленно опускаюсь перед ней на колени, боясь потревожить, хотя понимаю: сейчас она за сотни миль отсюда. Ее грудь вздымается мерно. Веки подрагивают. Невнятное бормотание затихает, чтобы после нового вдоха возобновиться вновь.
— Арина… — Собственный голос едва слушается. — Это я…
Снова пауза; на долю секунды мне кажется, что она распахнет глаза, и это ожидание едва не выворачивает душу наизнанку. Но чуда не происходит.
Дрожащими пальцами я едва касаюсь ее ладони. Никакого отклика. Руки, когда-то порхавшие над картами с грацией танцовщицы, недвижимы.
Я осторожно провожу костяшками пальцев по ее щеке. Из груди Арины вырывается хрип. Лоб болезненно морщится, и я отдергиваю руку с такой скоростью, словно обожглась о раскаленный металл. Малейшее касание — и она вздрагивает от боли.
Что Равин сотворил с тобой? Я и так знаю: реальность омерзительнее любых моих кошмаров. От одного этого вопроса к горлу подкатывает тошнота, и я отвожу глаза, не в силах выносить образы пыток, которые при виде нее безжалостно услуживает воображение. Но вина тут же заставляет повернуть голову обратно. Она заслужила, чтобы я стала свидетельницей — не того, что он с ней сделал, но ее несгибаемой стойкости и воли к жизни.
— Ты справилась, — шепчу я. — Ты выжила.
И это бунт куда более великий, чем любой, который я когда-либо могла бы возглавить.
— Теперь ты можешь вернуться ко мне. Клянусь, отныне я уберегу тебя. Я никогда больше не позволю случиться ничему подобному. Я сожгу этот чертов мир дотла, если потребуется.
Как и следовало ожидать, ответа нет. Я заставляю себя отстраниться. Часть меня хочет остаться у ее изголовья на каждую минуту до самого мгновения, пока она не очнется, сколько бы времени это ни заняло. Но другая часть твердит: я помогу ей куда больше, если не стану раскисать и продолжу эту войну.
Я выхожу из-за занавеси. Все трое мужчин смотрят на меня с одинаковым выражением застывшей боли на лицах.
— Ей нужна помощь. — Я озвучиваю очевидное.
Твино кивает:
— Здесь есть кое-какие припасы, к тому же с нами толковые арканисты. Они уже осмотрели ее и сейчас колдуют над укрепляющим настоем.
— Я видела их «припасы». Ей нужна настоящая помощь, — отрезаю я сухо.
Взгляд Грегора дергается к дверному проему с легкой тревогой. Я лишь пожимаю плечами. Мне плевать, подслушает кто-то или нет.
— Главное, она жива, — тихо роняет Рен, голос его сходит на нет.
Я слышу то, о чем он умолчал: в отличие от Джуры.
Я перевожу взгляд на Грегора, и тот, без слов уловив мой немой вопрос, коротко кивает. Он им рассказал.
— Мне жаль, что все так… — Я тяжело оседаю на пол возле фонаря, понимая, что не нахожу слов. Этот день сломал все мыслимые пределы. Болит каждая кость, каждая мышца, но сильнее всего ноет сердце. — Джура спасла мне жизнь. Она утянула остальных за собой в могилу — у них не было шансов выжить. Я хотела… Не было времени, чтобы… Она ведь не…
Слова рассыпаются в прах. Что я могу сказать им? Чем утешить, когда ее последней волей было заставить меня бежать, и я сбежала — оставила ее подыхать в муках, как поганая трусиха?
Твино с трудом опускается рядом со мной. Он опирается на длинную щепку от доски, служащую ему вместо костыля. Страшно даже представить, какую боль он терпит после всего случившегося за сегодня.
— Это была хорошая смерть, — негромко произносит он, не отрывая взгляда от пламени фонаря. — Она погибла, спасая друга. Надеюсь, когда пробьет мой час, хоть кто-нибудь сможет сказать обо мне вполовину такие же добрые слова.
— Как будто кому-то из нас светит подохнуть в теплой постели в окружении родни от глубокой старости, — Грегор тяжело валится на пол по другую сторону от фонаря.
Рен молчит, садясь вплотную к Твино, плечом к плечу. Он прислоняется виском к плечу своего возлюбленного.
Я тщетно пытаюсь выдавить из себя хоть каплю утешения, способного притупить это горе. Но язык будто одеревенел. Точно так же, как я не сумела защитить их…
— Сейчас бы мятного чая, — шепчет Рен. — Джура перед сном всегда заваривала именно его.
От этой простой фразы в глазах начинает предательски щипать. Я делаю медленный, судорожный вдох. Если сорвусь сейчас, слезы хлынут наружу, и я уже не смогу остановиться.
Перед глазами встают крошечные ящики с травами на балконе, за которыми Рен ухаживал ради кухни Джуры, — мята там вечно разрасталась через край. Запах горячего варева в кружке, которую она бесшумно ставила на мою тумбочку, когда я засиживалась допоздна над книгами или нанесением чернил, а рядом тихо посапывала Арина. Наш крошечный теплый угол на чердаках над залами Клуба Превратной Судьбы.
Безопасность. Семья. Утраченная — нет, втоптанная в грязь и уничтоженная по прихоти одного-единственного человека.
— Мы найдем мяту, — голос срывается, я с трудом выдавливаю слова наружу. — Мы оплачем ее как положено.
— Зато мы все еще вместе, — произносит Грегор, но в этой надежде сквозит звенящая пустота. — Те, кто остался.
Слова повисают в воздухе, придавленные неподъемным грузом потерь. Мудрость и наставления Бристары. Теплое сердце Джуры, ее смех, способный наполнить жизнью весь дом. Истерзанная душа Арины…
— Как вам вообще удалось пробиться в Халазар, чтобы вытащить меня? — спрашиваю я, намеренно меняя тему, пока это удушье не прикончило меня окончательно. — И… спасибо вам. За все.
— Да брось, не за что, — отзывается Твино. — А насчет того, как… Каэлис сам вышел на нас.
— Чувствую, за этим стоит целая история, — подталкиваю я.
Он тихо усмехается:
— Мы собирались пробиваться к тебе. Благодаря Равину, который протащил тебя напоказ по улицам, мы знали, что тебя вернули в Халазар. И понимали, что не можем оставить тебя там… если ты вообще еще жива.
— Рады, что жива, и что все это было не впустую, — вставляет Рен.
— Так вот, мы угнали лодку, — продолжает Твино.
— Джура была уверена, что сможет провести нас по течению в полной темноте. Мы планировали выйти в ближайшее новолуние, — подхватывает Грегор. — Но каратели слишком быстро обнаружили пропажу посудины. Они сели нам на хвост, и вел их кто-то новенький.
— Эмилия, — заканчиваю я за него.
Наследница Клана Башни, получившая командную должность от наследника престола прямо с порога выпуска из Академии, — вполне в их духе.
Рен кивает:
— Мы думали, нам крышка. Идти было некуда, ни единого безопасного угла. А потом объявился Каэлис.
— Я решил, что он пришел нас прикончить. Но… ошибся. Он и оказался тем, кто спас наши шкуры. — По голосу Грегора не скажешь, что его радует этот факт, пусть даже благодаря принцу он и остался в живых после всей этой бойни.
— Все эти пять дней он защищал нас: не давал карателям взять наш след и не сдал страже, — добавляет Твино куда мягче остальных. — Это дорогого стоит.
Моя кожа до сих пор хранит тепло от того, как Каэлис прижимал меня к себе. Его запах все еще стоит перед моим носом. Мягкие, вкрадчивые нотки его голоса отдаются в ушах. Он не такой, каким вы его считаете, — хочется крикнуть им в лицо. Но я не уверена, что они готовы слушать, как я встаю на защиту Каэлиса.
— Есть еще кое-что, — нарушает повисшую тишину Грегор, обращаясь в основном к Твино и Рену. — Хранители Мира готовы позволить нам принести клятвы и примкнуть к ним… — Он коротко пересказывает наш разговор с Вадуином.
Когда он замолкает, в комнате повисает долгая пауза. Я внимательно разглядываю Твино и Рена. Их лица при этой новости выражают совсем не то, что читалось у Грегора. Рен трет уставшие глаза. Твино неловко ерзает на месте.
— Мы слишком вымотаны, чтобы решать что-то сегодня ночью, — говорю я тоном, не терпящим возражений. — Сегодняшний день тянулся…
— Целую вечность, — подхватывает за меня Рен. — Этот проклятый день казался гребаной вечностью. И ты права, у меня сил не осталось.
— Вернемся к этому разговору завтра, на свежую голову. — Я бросаю взгляд на Грегора, проверяя, не станет ли он спорить. Он молчит.
После короткого, но сытного ужина, предоставленного Хранителями Мира, мы расползаемся по своим углам. Твино и Рен устраиваются у фонаря. Грегор садится у самого входа, повинуясь привычке держать дозор. Нам досталось несколько одеял, но вместо подушек — холодные камни. И все же здесь каким-то чудом теплее, чем в застенках Халазара.
Я возвращаюсь к Арине и опускаюсь на пол рядом с ее топчаном. Мы все еще живы, — глухо бьется в груди сердце. Мы разбиты, искалечены до предела.
Но мы здесь.
Привалившись спиной к стене, я смотрю на ее осунувшееся лицо в угасающем свете лампы, отчаянно выискивая хоть какую-то черточку той девочки, которой она была когда-то. Хоть малейший намек на то, что прежняя она все еще заперта в этом теле.
— Я защищу тебя, чего бы мне это ни стоило, — шепчу я свою последнюю клятву, прежде чем сон окончательно затягивает меня в омут.
И все же, даже роняя эти слова, я с ужасом думаю: смогу ли сдержать это обещание? Кажется, этот мир только и делает, что вырывает у меня все, что мне дорого, кусок за куском. Я не знаю, сколько еще смертей и потерь способна выдержать моя душа, прежде чем окончательно разорвется в клочья.