Ночь давит всей своей тяжестью, а воздух кажется вязким, пока я крадусь по темным, забытым переходам под Академией Аркан. Эти коридоры крошатся от векового запустения и покрыты толстым слоем жирной пыли. Лунный свет пробивается сквозь разбитые стекла покрытых грязью окон, выходящих к морю, ложась на плиты тусклыми, изломанными лучами, которые тут же растворяются во тьме.
Эхо собственного дыхания возвращается ко мне предостережением: ничто живое не должно ступать в эти глубины.
Все глубже и глубже вгрызаюсь я в толщу скалы, ведомая незримой силой. Той самой, от которой с каждым шагом все сильнее сдавливает ребра.
Приди. Слово проскальзывает между висками, гладкое, как шелк.
Приди. Второй голос ложится поверх первого. Глубже и куда более знакомый. Я знаю этот голос. Приди ко мне.
Каэлис. Это имя всплывает в сознании, когда по позвоночнику хлестко ударяет озноб. Я оглядываюсь через плечо, почти ожидая увидеть его позади. Но там никого нет. Его не было здесь, когда я впервые ступала по этим запечатанным оберегами тропам. Нет и сейчас.
Нога оступается, равновесие летит к чертям. Я вслепую хватаюсь за стену, но пальцы сжимают лишь пустоту. Тени вздымаются волной, сжирая меня целиком.
Я рушусь в бездну. Но эта тьма не пуста — она живая. Она переливается, тянется ко мне, баюкает на руках. Мое приземление выходит немыслимо мягким. Стоит подошвам коснуться пола, как в двух жаровнях по бокам от дверей впереди вспыхивает серебристое пламя. Огонь озаряет вычурные барельефы на створках. На первый взгляд вырезанные знаки кажутся хаосом — мешаниной наслоившихся глифов Таро, перекрывающих друг друга, — но затем их узор со щелчком встает на место.
В отличие от моего прошлого визита, сейчас для открытия дверей карты не нужны. Будто признав меня, створки расходятся сами собой. Нет… признав, возможно, не меня, а зов того голоса, что приманил меня сюда. Того, что до сих пор нависает рядом, бесплотный, но осязаемый.
Приди.
Слово обрушивается на разум зловещим раскатом грома. Не успеваю я опомниться, как воздух вокруг меня яростно вскипает. Что-то — нет, кто-то — стискивает мое запястье. Холодные, невидимые пальцы с силой дергают меня вперед, ноги едва касаются камня, пока мир вокруг разлетается смазанными полосами. Свет, пламя, едкая кислота, кости и приторный, торфяной дух смерти сплетаются воедино, и в следующее мгновение я уже стою перед еще одними закрытыми дверями.
Температура резко падает, дыхание вырывается клубами белого пара. Призрачные лозы выскользают из темноты и расползаются по полу, словно живой дым. Они обвивают мою правую руку, вонзая фантомные шипы глубоко под кожу — чистая, сплошная боль без единой капли крови. Ощущение обжигает и одновременно лишает чувствительности.
Белые бутоны роз усеивают лозы, словно звезды, распускающиеся в ночном небе. Их хрупкие лепестки мерцают арканическим сиянием. Но меня отвлекает от них тяжелый скрип дверей, скрежещущих, словно сухие старые кости.
Фигура стоит прямо за ними, едва различимая в полумраке слабо тлеющих лоз и колышущаяся, будто мираж, — словно игра света и тени на карте Туза Мечей. Очертания смазываются, и я успеваю уловить знакомые черты: резкую линию челюсти, волну волос цвета глухой полночи. И глаза — глубокие, как бездны Пустоты.
— Каэлис? — голос срывается на сиплый хрип. Хотя чутье подсказывает: я могла бы закричать во всю глотку, и это место пожрало бы звук так, будто его никогда не существовало.
Ответ приходит горячим дыханием у самого уха. Обжигающе, невыносимо близко, пусть сам он все так же стоит напротив меня.
Клара.
Мое имя с трудом срывается с его губ. Голос настолько налит тоской и жаждой, что почти ломается. Колени подкашиваются, когда тени удлиняются, и незримые ладони смыкаются на моей талии. Из груди едва вырывается судорожный вздох: руки — его руки — скользят по рубашке, а затем забираются под ткань. Одним этим прикосновением они заставляют кожу вспыхнуть пламенем.
Узор судьбы…
Реально лишь его осязание. Свет роз угас, и меня поглощает вечная бездна. Бескрайний простор, требующий безоговорочного подчинения. Желание скручивается внутри тугим узлом, когда новые невидимые пальцы ведут по икрам, поднимаются выше по бедрам и ложатся на мое лоно — прикосновение такое, от которого перехватывает дыхание.
Клара, моя Клара…
Его голос везде и нигде: внутри черепа, прижатый к моим губам. Теперь нет места, куда бы не дотянулись эти незримые руки. Они ласкают меня с благоговением, от которого все тело начинает ныть от сладкой муки. Из горла вырывается стон, когда эти пальцы смывают прочь каждую каплю терзавшей меня боли.
— Каэлис… — выдыхаю я в исступлении, отчаянно жаждая коснуться его в ответ.
Скоро, — обещает этот мужчина, моя предначертанная судьба. Я чувствую, как губы смакуют кожу на моей шее, скользят по ключице, спускаясь все ниже и ниже. — Очень скоро…
— Клара? — чужой голос рывком выдергивает меня из забытья.
Я дергаюсь вперед, словно от пощечины. Твино вовремя подхватывает меня за плечи крепкими, уверенными руками, не давая повалиться прямо на Арину. Над стеклами очков залегли глубокие тени тревоги.
— Ты в порядке? Ты… издавала странные звуки во сне. — Он отводит взгляд в сторону, и я готова сгореть на месте от одной мысли о том, какие именно звуки я могла издавать, учитывая финал этого сна.
— Все в порядке. — Я прижимаю ладонь ко лбу, выравнивая сбившееся дыхание. Кожа покрыта тонкой испариной. На долю секунды взгляд падает на правое предплечье. То самое, которое во сне оплетали розы.
— Кошмар? — спрашивает Твино. Искренне надеюсь, что со стороны это выглядело именно так.
— Вроде того… — Я проверяю Арину: ее неподвижное тело лежит без малейших признаков движения. Одеяла лежат ровно так, как я их подоткнула. К счастью, я ее не потревожила.
Придерживая Арину за затылок, Твино слегка приподнимает ее голову и медленно вливает настойку между едва приоткрытых губ. Мутноватая бледная жидкость слабо пахнет травами. Я едва не спрашиваю, не Джура ли ее приготовила, и от этой мысли грудь сдавливает новой судорогой вины и немого горя.
— Что это? — выдавливаю я.
— В основном жидкая пища, — поясняет Твино. — Они надеются, что если напитать ее тело силами, она начнет приходить в себя.
Первый порыв — не доверять ни единой душе, когда дело касается моей сестры. Но вредить Арине им сейчас не с руки… не тогда, когда они так отчаянно нуждаются в моей помощи. Если я не способна поверить человеку на слово, то уж в его инстинкт самосохранения я верю безоговорочно.
Мы оба затаиваем дыхание, когда Твино отстраняется: Арина слабо шевелит губами. Но следом — тишина. Твино вздыхает и возвращает пробку в горлышко склянки.
— Значит… — начинаю я. — Ты остаешься с Хранителями Мира? Ты сделал выбор?
Твино замирает с пустой склянкой в пальцах. Он медленно и аккуратно опускает ее на пол. Каждое его движение выверено так же тяжело, как и следующее слово:
— Нет.
— Нет? — Не скажу, что удивлена после его вчерашней реакции на слова Грегора. Но в его голосе звенит пугающая бесповоротность, застающая меня врасплох. Металл, который вынуждает спросить: — Значит, возвращаемся к возрождению Клуба Превратной Судьбы?
— Нет, — повторяет он, и когда его полные боли глаза встречаются с моими, внутри у меня все обрывается. — Я устал, Клара. Я ведь даже не стар, но чувствую себя так, будто прожил тысячу жизней. Я устал от переворотов, от заговоров и налетов, устал просыпаться с мыслью, не станет ли этот день последним, и строить вид, будто мне плевать. Притворяться, будто мне не страшно.
Я смотрю на него, не в силах переварить услышанное. Осознать, что это значит для всех нас, для всего, что мы строили на крови и грязи.
— Твино…
Он сжимает мою ладонь обеими руками, глядя мне прямо в душу. На мгновение перед глазами всплывает его прежний образ: мальчишка по ту сторону стола в залах нашего первого Клуба Превратной Судьбы, готовый сорваться в пекло ради следующей вылазки. Но того человека больше нет. В один миг морок рассеивается, оставляя лишь того, кто сидит передо мной сейчас. Я слишком долго не вглядывалась в него так пристально… он выглядит намного старше своих лет.
— Я всегда, слышишь, всегда останусь твоим другом, Клара. Я не поворачиваюсь к тебе спиной; но я больше не могу так жить.
— Я понимаю. — Я заставляю себя улыбнуться, хотя в уголках глаз предательски закипают слезы. Потому что я действительно понимаю. Мне и самой порой до безумия хочется бросить все к чертям. Хочется вернуться в прошлое, когда мы с Ариной были девчонками, сбежать через катакомбы и рискнуть жизнью в пустыне у границ Орикалиса, пока еще был шанс.
Взгляд Твино соскальзывает в сторону:
— Точнее сказать… с нас обоих довольно.
Я оборачиваюсь на его взгляд. Из-за края занавеси выглядывает Рен. Он тихо подходит к нам с Твино.
— Вы уверены? — спрашиваю я Рена, зная ответ наперед, но отчаянно нуждаясь услышать его вслух. Если решение принял Твино, Рен пойдет за ним. Они вместе слишком давно, чтобы действовать порознь.
— Я не хочу сдохнуть в забытом богами коллекторе, — глухо роняет Рен.
Я отвожу глаза, прекрасно понимая, о чем он. Как Джура… Эти слова повисают в воздухе между нами, тяжелые, как кандалы на запястьях клеймённых арканистов, сосланных на рудники. Рен опускается на корточки с вымученной улыбкой:
— Я не виню тебя, Клара. Но то, что случилось с Джурой… это вправило нам мозги. Мы не бессмертны. Ты, может, и самая удачливая сука из всех, кого я знаю, но даже ты не выходишь сухой из воды. А если не вывозишь даже ты, на что вообще рассчитывать остальным?
— У нас есть только эта жизнь, — тихо добавляет Твино. — И мы хотим наконец начать смаковать ее, а не просто цепляться за выживание. Не спускать драгоценные годы на то, чтобы оглядываться через плечо и ждать удара ножом в спину. Мы слышали ваши с Грегором слова о том, что Мир стирает воспоминания. Нас это устраивает. Каким бы ни оказалось грядущее, мы встретим его и проживем настоящее так, как хочется нам самим.
Я шумно втягиваю воздух сквозь зубы и медленно киваю. Мне хочется броситься к ним, умолять остаться. Орать во все горло, что они нужны мне. Что вся моя хваленая удача держится лишь на людях за моей спиной. Что я только что похоронила Джуру и не вынесу потери еще и их двоих. Что вместе мы сила, и они не имеют права просто так закопать все, за что мы проливали кровь.
Но я просто киваю. А затем киваю снова, зажмурившись изо всех сил, чтобы загнать слезы обратно. Я понимаю их выбор. Более того — я его уважаю. Они выбирают собственную судьбу — строят собственный мир.
Как и я построю свой.
Я притягиваю Твино к себе в отчаянных, крепких объятиях. Затем так же крепко обнимаю Рена:
— Пожалуйста… берегите себя.
Рен внимательно вглядывается в мое лицо, когда мы размыкаем руки:
— Не за нас нужно бояться, Клара. А за тебя. Что от тебя останется, если ты пойдешь по этой тропе до самого конца?
Что от меня останется? Вопрос бьет под дых куда больнее, чем следовало. Я и так едва держусь по швам — и телом, и душой. Каждая трещина наспех залита яростью и звериным упрямством, граничащим с помешательством.
— Меня останется ровно столько, чтобы встретить новый мир лицом к лицу.
И это единственное, что имеет значение. Прежде чем кто-то из них успевает задать новый вопрос, я поднимаюсь на ноги:
— Вадуин ждет нашего решения. Мне пора готовиться к возвращению в Академию.