От развилки, на которой мы замерли, туннели разбегаются в разные стороны. Хранитель Мира дает каждому из нас короткие, но предельно ясные указания. Твино и Рен выберутся на улицы города через заброшенную решетку водостока. Мы с Грегором повернем назад — в ту часть катакомб, которую я знаю вдоль и поперек.
Наши пути расходятся.
Несколько долгих секунд мы четверо просто стоим плечом к плечу, не в силах проронить ни слова. Нам пора уходить. И все же никто не может заставить себя сделать первый шаг.
Это не прощание, — пытаюсь я убедить саму себя. Парни уже сказали, что пока не собираются покидать Город Затмения. Так почему же… почему у меня такое чувство, будто я вижу их в последний раз?
— Куда вы подадитесь? — спрашиваю я в надежде, что теперь, без надзора Хранителей за спиной, они скажут чуть больше. Хотя рассудком понимаю: это глупо. Под этими сводами эхо разносит каждый звук, и в тенях всегда может кто-то притаиться.
— У меня крутилась шальная мысль прикупить домик на Судьбоносных Высотах, — тянет Твино.
— Пф-ф! — Глаза Грегора едва на лоб не лезут. — И откуда, по-твоему, ты высрешь столько денег?
Твино тонко ухмыляется:
— Я вел бухгалтерию Клуба Превратной Судьбы, забыл?
— Ах ты… — Грегор перехватывает Арину поудобнее и делает шаг к нему: — Это было клубное золото!
— А оно нам сейчас нужно? — Твино переводит взгляд с него на меня. Рен рядом со своим возлюбленным так и сияет самодовольной миной. Глядя на эту парочку, я не удерживаюсь от хитрой усмешки. — Золото лежало в банке не на счету клуба, а на одно из подставных имен Бристары.
Рен расправляет плечи:
— И надо же такому случиться: у этой почтенной дамы отыскался племянник, который явится востребовать наследство, едва до него дойдут слухи о ее безвременной кончине. Какая жалость, что у бедняжки не осталось других родичей.
Из груди у меня вырывается смешок.
— Ты же не позволишь им это провернуть? — Грегор уставляется на меня.
— Клуба больше нет, — пожимаю я плечами. — Мне эти деньги ни к чему. А ты вверяешь свою шкуру Хранителям Мира. Пусть Твино и Рен забирают все. Мы все горбатились ради этой монеты, и будет справедливо, если хоть кто-то из нас сорвет куш.
— Спасибо, — тихо говорит мне Рен.
— Берегите себя. Пожалуйста. — В горле встает удушливый ком, когда я притягиваю к себе сначала Рена, а затем Твино. В объятиях Твино я задерживаюсь чуть дольше.
— Настолько, насколько это вообще возможно в наши дни, — шепчет он.
Я киваю.
— Не влипайте в то, во что не влипли бы мы, — бросает Рен, когда мы с Твино наконец размыкаем руки.
— Это оставляет слишком широкий простор для неприятностей, — кривлю губы я.
— Знаю, — ухмыляется он.
— Ну что, идем? — Твино оборачивается к Рену.
— Веди.
Они уходят в туннель. Их фигуры становятся все меньше, растворяясь в пляшущих отблесках фонаря, пока тьма не сжирает их окончательно. Вот и все… Клубу Превратной Судьбы настал конец. Конец всему, что давало мне чувство защищенности со дня гибели матери. Конец тому, что выковало меня такой, какая я есть.
Прежнее ощущение накатывает с новой, беспощадной отчетливостью. Это не прощание… Но это финал целой эпохи. Очередной поворот колеса судьбы. Я еще увижу их, но, когда это случится, наши дороги уже не будут одной тропой. Больше никогда. Мы станем просто «старыми приятелями», встретившимися перекинуться парой слов. В этом нет ничего дурного. Просто все стало другим — так, что до спазма щемит сердце.
Все, что я любила, утекает сквозь пальцы. Я смотрю на Грегора: судя по его помрачневшему лицу, в его голове крутятся те же мысли.
— Теперь только мы, — негромко роняю я, опуская взгляд на сестру, устроившуюся на его руках. Смотреть на нее по-прежнему невыносимо больно.
— Эй… — Он делает шаг ближе. — Для шайки из «только нас» мы будем чертовски несокрушимы.
Я глухо посмеиваюсь, качая головой в ответ на его неистребимое добродушие. А затем согласно киваю. Внутри меня все сплелось в один сплошной узел противоречий. Я согласна — и нет. Я полна надежды — и безнадежно раздавлена. Я рассыпаюсь на куски, но еще никогда в жизни не осознавала так кристально ясно, что обязана сделать.
Для меня остался лишь один путь. Единственный способ выгрызть безопасность для себя и для сестры. Единственная дорога в будущее, где у нас обеих наконец появится дом, который никто не сможет отнять.
Мир.
— Да. Пожалуй, так и будет, — мои слова звучат хрупко, но искренне. — Пошли.
Какое-то время мы шагаем в уютном молчании, и только звук наших шагов гулко отскакивает от каменных сводов. Дыхание Грегора остается ровным, несмотря на ношу, но по застывшим плечам я вижу, как тяжело ему дается каждый шаг.
— Давай перехвачу ненадолго? — предлагаю я.
Он мотает головой:
— Сам донесу. Она весит меньше, чем мой мешок на большинстве наших вылазок.
От этого сравнения внутри все скручивает тошнотой. Еще бы; от нее остались лишь кожа да кости. Равин выскоблил из нее все до последней капли.
— Грегор, — подаю я голос после очередной затянувшейся паузы. — Зачем тебе все это? Вступить в ряды Хранителей Мира — это куда больше, чем просто помогать мне из-за того, что мы стали ближе кровной родни.
Он молчит так долго, что мне начинает казаться, будто ответа не будет вовсе. Но когда он наконец заговаривает, его голос звучит глуше обычного:
— Ты хоть раз задумывалась, какой была бы твоя жизнь, сложись все иначе? Если бы корона не втоптала в прах все, что ты любила?
— Каждый гребаный день.
— У меня когда-то была сестра. — Фраза звучит плоско, сугубо по факту, но под этой напускной сухостью я отчетливо различаю застарелую боль. Я едва удерживаюсь, чтобы резко не вскинуть голову и не уставиться на него с разинутым ртом: он никогда раньше об этом не заикался. И все же я украдкой смотрю на него. Грегор буравит взглядом темноту перед собой. Я слишком хорошо знаю это выражение лица — так смотрят люди, перед глазами которых оживает прошлое, заслоняя настоящее.
— Я… я знаю, — признаюсь я.
— Бристара разболтала?
— Да.
Бывшая хозяйка клуба выдавала нам крупицы правды друг о друге. Ровно столько, чтобы каждый понимал, какие границы переступать нельзя. Темы, от одного неосторожного упоминания которых человека могло затянуть в пучину черной тоски.
Он кивает. На его лице проступает тень внутренней борьбы. Пусть даже из лучших побуждений, но Бристара разболтала его самую сокровенную тайну. Впрочем, у нее были веские причины, и она поступала так со всеми без исключения. К тому моменту, когда я наконец решилась рассказать шайке о матери, они уже обо всем знали.
Но когда этот час настал, они услышали мою историю из моих собственных уст. Бристара всегда набрасывала лишь грубые штрихи, никогда не вдаваясь в краски. Сама суть нашей правды оставалась за нами.
— Она была младше меня. Самое светлое создание на всем белом свете. Вечно смеялась, вечно влипала в проказы. Ну, прямо как еще кое-кто из наших знакомых. — Он опускает взгляд на Арину с нежностью куда более глубокой, чем я когда-либо замечала за ним прежде.
— Боюсь, определения «самое светлое создание» и «проказы» плохо вяжутся с моей сестрой. Ты сам прекрасно знаешь: Арина в своем лучшем проявлении — это пылающий бунт, замешанный на чистом хаосе со щепоткой дерзости.
Он глухо посмеивается, и я тоже невольно кривлю губы в улыбке, не отрывая взгляда от сестры. Такой она и была. А теперь… кто знает, какой она станет, когда откроет глаза. Я немедленно вышвыриваю эту мысль из головы. Она останется моей сестрой, и только это имеет значение.
— Мэли была жутко любопытной, особенно когда у меня прорезалась тяга к арканике, — продолжает он. — Я раздобыл нелегальные перья и склянки для инкерства, баловался с ними. Все это было так невинно. Не то чтобы это кого-то волновало.
— Это никогда никого не волнует, — бормочу я, уже понимая, куда клонит его рассказ.
— Я даже не заметил, как она стащила перо, бумагу и пигменты. Не думаю, что она вообще понимала, что это за дрянь. Каратели выследили ее прямо с ними, когда она рисовала. «Запретное Таро», так они это назвали. Словно девятилетняя соплячка, в которой не было ни единой искры дара, могла представлять хоть какую-то угрозу для «величайшего королевства в мире». — Его голос наливается ядом, лицо каменеет. — Ее загребли. Отец бросился на ее поиски — пошел выбивать ей свободу. Больше я их не видел.
— А мать?
— Ей сказали: если она отпашет еще один срок на Спуске, сестру отпустят. Она согласилась. А как иначе? Мама так и не вернулась.
— Я… я не знала, что твоя мама тоже сгинула там, — шепчу я.
— Ну, ее хотя бы не зарезали. Обычный несчастный случай, — бросает он так, словно это хоть на волос облегчает груз.
— Мне жаль.
Он пожимает плечами с видом человека, которому давно плевать. Плечи Грегора всегда были чуть сгорблены, будто придавленные невидимым ярмом, но теперь эта осанка обретает для меня пугающе ясный смысл.
— Суть в том, Клара, что у меня ни черта нет. У меня нет своего Рена, с которым можно было бы свалить в закат и зажить по-человечески. Нет того покоя, который Джура умудрялась находить везде, куда бы ее ни занесло. Все, что у меня осталось, — это…
— Ярость, — заканчиваю я за него.
Мы обмениваемся взглядом, в котором сквозит полное, беспощадное понимание.
— Даже ты… У тебя есть твое место среди Старших Арканов; оно есть и у Арины. Ты способна создать сосуд и призвать Мир. А что есть у меня?
— У тебя все еще есть мы, — возражаю я.
— Знаю. Но я не могу занять чужое место или украсть твое предназначение. Я хочу драться. Но мне куда проще, когда кто-то указывает, кому, за что, где и когда пробивать морду. Наверное, я просто дуболом.
— Мне всегда нравилось, что ты дуболом. — Я легонько толкаю его локтем в бок.
Дальше мы идем молча. Я веду нас по уже знакомым катакомбам, сверяясь с полузабытыми поворотами, а затем и вовсе полагаясь на звериное чутье на исхоженных тропах. Воздух становится свежее, в нем проступают нотки кладбищенских цветов и далекий дух городских мостовых.
Туннель выводит к широкому ливневому стоку, впадающему в узкую расселину между горным склоном и задворками лавок на Серебряной улице. Железные прутья решетки давным-давно проржавели и вывалились наружу. Их обломки торчат из камня, словно гнилые зубы, которые мы осторожно обходим стороной. Слева от нас тропа уходит вниз, к Гнилой Лощине. Там сточные воды превращаются в мутный ручей; я знала многих бедолаг, стиравших в нем свое тряпье. Справа каменистый подъем ведет к самой окраине города.
Мы жадно втягиваем свежий воздух.
— Переждем пару часов до сумерек, — говорю я. — Не хочу шастать на виду, пока на улице светло.
Грегор кивает и бережно опускает Арину на землю. Дождей не было уже порядочно, так что под ногами сухо. От перемещения она слабо ворочается, и с ее губ слетает тихий звук, чертовски похожий на мое имя. Сердце делает кульбит, я замираю и задерживаю дыхание, но надежда увидеть ее очнувшейся обращается в прах, едва она снова проваливается в привычный оцепенелый морок.
Мы коротаем время, пытаясь забросить камешки на скользкий уступ скалы. Почти все они с шорохом скатываются обратно. Потом мы говорим о первой горячей еде, которую стрескаем, когда выберемся, о том, каким блаженством покажется мытье в бадье, перебираем любимые деньки в старом клубе. Мы болтаем обо всем на свете, кроме висящего на нас груза долгов, и на короткий миг кажется, будто все вокруг снова нормально.
— Пора, — бросаю я, когда солнце сползает к линии горизонта.
Грегор разминает затекшие плечи и подхватывает Арину.
Мы держимся в стороне от большака, прижимаясь к скалам и старым каменным осыпям. Так получается медленнее, зато меньше шансов попасться на глаза… по крайней мере до тех пор, пока мы не отойдем от городской черты на расстояние, где ни одна живая душа не разберет наших лиц.
Когда последние полосы света выцветают на небе, я подхожу к мавзолею. Дверь все еще не заперта. До сих пор. Словно приглашение, которое Каэлис никогда не отзовет назад. Я пытаюсь задавить невольную усмешку — и с треском проигрываю.
— И это все? — шепчет Грегор, когда мы спускаемся по ступеням, ставшим для меня привычными. — Весь этот тайный ход в Академию оказался просто незапертой дверью?
— Угу, — отзываюсь я.
Морской бриз ударяет в лицо, едва мы оказываемся внутри перехода над мостом, где узкие бойницы — совершенно невидимые снаружи — дарят глотки свежего воздуха и ровно столько света, чтобы не переломать ноги.
В ту секунду, когда мои подошвы переступают порог Академии, я замираю. Делаю еще шаг. Снова останавливаюсь. Я вернулась. Это осознание бьет под дых, как физический удар. Единственное место на земле, куда я клялась матери никогда не ступать, теперь не отпускает меня ни на шаг.
А я ведь даже не хочу уходить. Мысль вонзается в висок еще больнее.
Грегор замирает рядом.
— Все в порядке, — отвечаю я на его немой вопрос и силой заставляю ноги шагать. — Сюда.
Я веду его по коридорам, выученным наизусть, вверх по каменным ступеням, прогнувшимся под гнетом веков, мимо комнат, о которых, как мне кажется, знаем только я и призраки. Здесь все осталось прежним.
Мы проходим мимо комнаты Сайласа, и я невольно застываю на пороге. Я не собиралась вести нас сюда нарочно. Но раз уж мы здесь… Моя ладонь на мгновение зависает над ручкой, прежде чем я толкаю створку вперед. И в ту же секунду я жалею об этом.
Комната, когда-то служившая маяком тепла в этой промозглой темной цитадели, превратилась в пустой остов. Книжные стеллажи повалены, фолианты разворочены и рассыпаны по ковру с картой Орикалиса — прямо по тем вытертым дорожкам, где Сайлас часами мерил шагами пол. Страницы вырваны с мясом из переплетов и засыпали плиты. Наброски Сайласа содраны со стен, его рисунки искромсаны на клочки.
— Это здесь? — тихо спрашивает Грегор. — Здесь он жил?
Должно быть, он узнает штрихи на бумаге. Сайлас вечно что-то рисовал в том особняке.
— Да… — Под моими сапогами с хрустом крошится стекло, пока я иду к его столу — или тому, что от него осталось. Ящики выдернуты с корнем и перевернуты, их нутро выблевано на пол.
Я опускаюсь на колени, перебирая помятые, но уцелевшие наброски, и откладываю несколько штук в сторону. Возможно, его семье они пригодятся. Один рисунок приковывает мой взгляд — это комната, которую я помню еще со времен восстановления после первого побега из Халазара. Покои в глубинах Академии, служившие мне убежищем для тренировок. Все прорисовано с пугающей точностью, вплоть до стола, который я придвинула под самое окно.
Вот только на столе на рисунке лежит запечатанный конверт. Я вглядываюсь в тщательно выведенные линии: чернила здесь положены чуть жирнее, словно автор намеренно выделял эту деталь. Я хмурюсь. Этот штрих куда свежее остальных. Письмо пририсовали сюда позже…
— Мы сможем укрыться в этой комнате? — вопрос Грегора вырывает меня из оцепенения.
— Нет, — я поднимаюсь на ноги, аккуратно складывая рисунки и пряча их в карман. — О ней знает Равин. Не стоит рисковать.
Этого аргумента Грегору более чем достаточно. Мы оставляем разоренное святилище Сайласа позади и уходим глубже в каменную толщу Академии. У меня на примете есть пара укромных углов: достаточно глубоко, чтобы туда случайно не забрела ни одна живая душа, достаточно просто, чтобы Грегор запомнил дорогу от моста до двери, и достаточно далеко от защитных чар мастерской Дурака, чтобы чужая магия не давила на виски.
Мой выбор падает на полуразрушенное крыло старых покоев. Если того факта, что дверь поддалась, лишь когда я налегла на нее всем плечом, было мало, то толстый слой вековой пыли, покрывающий все вокруг, окончательно убеждает: сюда годами никто не заглядывал.
Напротив входа темнеет огромный очаг — закопченный, давно остывший. По бокам от него высятся витражные окна, прорубленные прямо в скале и нависающие над ревущим морем. Два дивана с высокими резными спинками, каких я раньше никогда не видела, стоят друг напротив друга у низкого столика, образуя подобие уютного уголка. Слева и справа от общего зала расходятся две спальни. В каждой — своя купальня. К счастью, вода исправно бежит по трубам даже на этой глубине.
Кровати пустые и скрипучие. Матрас жалобно проминается даже под невесомым телом Арины. Но это хотя бы матрас. И комната с глухой дверью — место, которое можно обустроить, дверь, которую можно запереть, чтобы уберечь ее.
Впервые за все это время мне кажется, что дыхание выравнивается. Очередная временная передышка.
Потому что ничто в этой жизни не станет постоянным, пока я не перекрою мир заново.
— Я покажу тебе дорогу сюда еще дважды, — говорю я Грегору, когда мы прикрываем дверь в спальню Арины. — Убедись, что запомнил каждый шаг.
Мы повторяем маршрут от этой комнаты к тайному входу и обратно; Грегор повторяет за мной каждый изгиб коридоров. На третий круг он идет ведущим. Все еще запинается на развилках, но к четвертому разу шагает уже без тени сомнений.
— Только ты, — нажимаю я на каждое слово, когда мы возвращаемся в комнату Арины. — Никому не показывай эту дорогу. Даже Хранителям Мира. Пока — ни единой душе.
Он кивает:
— Я понял.
— И еще кое-что… Ты останешься с ней сегодня ночью? И вообще всякий раз, когда я не смогу быть рядом?
— Конечно, — он оглядывается по сторонам. — До тех пор, пока ты таскаешь мне жратву.
— Это я устрою. — В Академии все еще длятся летние каникулы. Но уж на кухне я точно сумею чем-нибудь разжиться. В конце концов, Каэлис ведь здесь.
— А ты сама куда?
— Мне нужно достать лекарства для нее. И начать поиски того, что требует Вадуин.
Повисает долгая пауза.
— Значит, к Каэлису? — тон Грегора невозможно прочесть.
Я киваю.
Мы впиваемся взглядами друг в друга. Первой глаза отвожу я. Он неловко переминается с ноги на ногу, скрестив руки на груди. Воздух становится невыносимо тяжелым от неловкости.
— Ну… удачи, что ли, — бурчит он.
— Спасибо.
Еще секунда тяжелого молчания, и я срываюсь с места.
Я делаю крюк через кухню, стянув горсть сушеных фруктов, орехов и кусок сыра. Когда я возвращаюсь скинуть припасы, Грегор отпускает шуточку, что я, должно быть, птица, и эта грубоватая ирония разряжает обстановку куда лучше, чем повисшее прежде напряжение.
И все же я знаю: мысль о том, что я иду к Каэлису, встает ему поперек горла. Я физически ощущаю его неодобрение, бьющее в спину.
Я петляю по переходам, взбираюсь вверх и пробираюсь во внешнюю башню через закрытый внутренний коридор моста — внутри, а не снаружи на ветру. Зимой здесь несли караул Стеллисы; нет причин полагать, что сейчас они сняли посты. Впервые в голову закрадывается мысль: стоят ли они здесь по приказу Каэлиса, или это Нэйтор с Равином держат принца на коротком поводке?
Я выбираюсь прямо в гардеробную Каэлиса. Знакомый запах его одеколонов и мыла заставляет меня замереть на месте — кедр, ладан и тот самый неповторимый, дурманящий шлейф, который я так и не научилась разбирать на ноты. Сердце колотится о ребра, пока я ловлю малейший шорох в спальне. Тишина. Бесшумно, на волосок, я приоткрываю дверцу, сканируя взглядом покои.
Пусто.
Здесь бывают только Каэлис и его горничная Ревина. Но встречаться с ней мне совсем не с руки. Запах свежей еды манит меня к двери в столовую. Я прижимаюсь ухом к дереву. Звяканье столовых приборов, паузы, шорох кубка по скатерти. Но никаких разговоров. Судя по звукам, он ужинает в полном одиночестве.
Медленно, с ювелирной осторожностью я приоткрываю последнюю дверь — ровно настолько, чтобы заглянуть в щель. Теплый свет свечей, пляшущий на полированной глади обеденного стола, точно такой же, каким я его помню. Изысканный, холодный, безупречный мир — разительный контраст с тем переломанным, хаотичным комком грязи и боли, в который превратилась я.
А затем мой взгляд находит его.
Каэлис сидит на своем привычном месте во главе стола. Рядом с тарелкой раскрыта книга. Одет по-домашнему: тяжелый бархатный халат наброшен поверх тонких шелковых одежд. Темно-фиолетовые, почти черные волосы в легком беспорядке, словно он то и дело запускал в них пальцы в задумчивости. Пальцы, которые он сейчас подносит к губам, задумчиво покусывая ноготь на большом пальце. Не уверена, видела ли я его когда-нибудь настолько расслабленным… а ведь я видела этого мужчину абсолютно нагим.
Я толкаю дверь шире. Он вскидывает голову в то же мгновение.
Наши глаза встречаются. Я затаиваю дыхание, замерев на пороге. Жду. Жду, какой будет его реакция. Всерьез ли он велел мне вернуться сюда.
По его губам медленно расползается улыбка — та самая, собственническая, надменная и довольная, свойственная только ему одному. Но в глубине темных глаз мелькает неподдельное, острое облегчение.
Когда он заговаривает, в его голосе звучит привычная язвительная сталь, но под ней отчетливо сквозит бархатное тепло:
— Выглядишь как смерть.