— Вообще-то я Колесо, — сухо парирую я, отвешивая шутовской поклон с преувеличенной грацией. — Смерть — это твой братец, и подобное сравнение меня смертельно оскорбляет.
Каэлис смеется — легко, искренне и куда радостнее, чем когда-либо за целую вечность. Этот звук застает меня врасплох. Впрочем, смех тает прежде, чем я успеваю моргнуть.
— Справедливое замечание, — признает он с не сошедшей с губ улыбкой, опуская кубок на стол. — И все же одна общая черта с моим братом у тебя есть: выглядишь ты омерзительно.
— Какое очарование. Ты со всеми гостями так любезен?
— Только с теми, кто вваливается ко мне с таким видом, будто полз через сточные канавы.
Вспоминая последние пару дней, я даже поверить не могу, что он пытается над этим шутить. Но, полагаю, не начни мы смеяться, останется только выть в голос.
— Забавно, что ты об этом заговорил… — Я делаю шаг к одному из кресел у его стола.
— Даже не думай. — Он вскидывает ладонь, останавливая меня на полушаге. — В таком виде ты в мое кресло не сядешь.
— Прошу прощения?
— От тебя несет за версту, и ты с ног до головы перемазана Двадцать знает в чем, — чеканит он начистоту, но без тени подлинной злобы. — Мне уже пришлось оттирать твою кровь с одной кушетки, которую ты едва не пустила в утиль; если ты сядешь сейчас, бархату конец.
— И это весь мой прием? После всего, что было? — Я скрещиваю руки на груди. — Я скоро начну думать, что твоя роскошная мебель тебе дороже меня.
— Разве я не прижимал тебя к себе в тех туннелях, невзирая на твой вид? — черты его лица едва заметно смягчаются.
Я не выдерживаю и отвожу глаза — это напоминание бьет под дых с силой прямого удара. Это было всего сутки назад. Сутки назад Джура погибла, а сейчас я стою здесь. У нас не нашлось времени даже оплакать ее — едва хватило сил просто перевести дух. Я медленно втягиваю носом воздух, силой вышвыривая эти мысли прочь. Если дать им волю сейчас, они раздавят меня без остатка.
— Готова спорить, ты сжег тот камзол, в который я вцепилась и выплакала все слезы, — бормочу я.
— Разумеется, сжег. — Он поднимается с усталой усмешкой. Даже в самой простой домашней одежде, какую я только видела на нем, со взлохмаченными волосами и обкусанными под корень ногтями, он держится как прирожденный государь. — Идем.
— Куда мы? — спрашиваю я, когда он подходит ближе.
— Отмывать тебя до блеска. — Он замирает рядом со мной. — Если, конечно, ты не предпочитаешь оставаться столь же… благоухающей.
— Ванна была бы весьма кстати.
Я иду следом за ним через спальню прямо в гардеробную, откуда ведет потайная дверь, через которую я вошла. Вход в его купальню расположен ровно напротив лаза в катакомбы.
Воспоминания о том, как я в прошлый раз мылась здесь, накатывают непрошеной волной. Громадная мраморная чаша, позолоченные краны, его дорогущее мыло, мягкие полотенца из какой-то редкой ткани, которая, кажется, даже не растет в Орикалисе. Все в точности такое же, как тогда, когда он так бережно раздевал меня и…
Я застываю от этой мысли и усилием воли прижимаю руку к бедру, не давая пальцам коснуться золотой карты, все еще спрятанной между косточками моего изношенного корсета.
Ничего не заметив, Каэлис шагает к ванне и поворачивает золоченые вентили. Тяжелый пар клубится над каскадом хлынувшего кипятка. Он роняет в воду несколько капель масла, отчего комнату тут же наполняет густой запах лаванды, а зеркало воды затягивает шапкой пены.
— Тебе правда не обязательно так со мной возиться.
— Очень даже обязательно. Когда ты в последний раз нормально мылась? — Он оглядывается через плечо, шутливо сморщив нос.
— Я могу справиться сама.
В голове бьется лишь одно желание: выставить его за дверь как можно скорее, а затем спрятать карту. Если он увидит — если поймет, что все это время я носила при себе настоящую золотую карту Смерти, — он сообразит, что я подменила колоду.
Что я лгала ему в лицо.
— Ты измотана, ты ранена и ты…
— Если ты скажешь еще раз, что от меня воняет…
— …и ты отчаянно нуждаешься в заботе, — заканчивает он, одаривая меня взглядом, от которого ребра сжимает тугим жгутом. — Позволь кому-то позаботиться о тебе. Позволь мне, Клара. Хоть один гребаный раз… просто позволь.
Эта обнаженная уязвимость в его голосе обезоруживает меня сильнее любого приказа. До меня внезапно доходит, как отчаянно я тосковала по всему этому — не только по роскоши, хотя и по ней тоже, но по тому, как он смотрит на меня. Словно я драгоценность. Нечто хрупкое. Словно он в упор не замечает смертоносных, изломанных осколков той разбитой женщины, в которую я превращаюсь.
Ему не все равно. И даже зная это, я стою перед ним и лгу ему в глаза.
— Ладно, — тихо вздыхаю я. — У тебя еще осталась хоть какая-то одежда, которую ты для меня шил?
— Осталась. — Он кивает. — В твоей комнате.
Не в «другой комнате». Не в «соседних покоях». В моей комнате.
— Принесешь? Не хочу, чтобы Ревина пронюхала, что я здесь.
Его глаза слегка сужаются, но уголки губ приподнимаются в полуулыбке:
— А ты, погляжу, превосходно устроилась, используя целого принца в качестве мальчика на побегушках.
Я одариваю его своей самой невинной улыбкой:
— И поесть захвати, пожалуйста. Боюсь, без крошки во рту я просто не доживу до конца этой ванны.
— Тебе чертовски повезло, что твоя наглость кажется мне очаровательной, — шепчет Каэлис, направляясь к выходу из гардеробной.
Едва он исчезает, я бесшумно метнулась к входу, уже зацепив пальцами шнуровку корсета. Дверь в спальню прикрыта не до конца. Я затаиваю дыхание, обратившись в слух, и различаю далекий скрип открывающейся входной двери в его покои.
Я судорожно дергаю шнурки, ослабляя их ровно настолько, чтобы золотая карта выскользнула наружу. Перехватив ее на лету у самого пола, я бросаюсь к вешалкам с одеждой, маскирующим потайной ход в глубины. Взгляд падает на парадный камзол в самом темном углу. На плотной ткани осела пыль. Он давно его не надевал, и, даст судьба, в ближайшие часы он ему не понадобится.
Я заталкиваю карту во внутренний карман; пальцы слегка подрагивают, пока я аккуратно оправляю сукно, стараясь не стряхнуть лишней пыли и не оставить грязных разводов.
Может, просто признаться ему? Мысль ударяет из ниоткуда, словно молния в безоблачный полдень. Поймет ли он мой недоверчивый волчий оскал, толкнувший меня спрятать ее? Или ожесточится? Расколет ли это то хрупкое подобие доверия, что возникло между нами? Я не могу так рисковать; он нужен мне, чтобы перекроить этот мир заново.
Он нужен мне, — мысль возвращается тише, отчаяннее. Я зажмуриваюсь, и перед глазами встает Арина — переломанная, иссохшая, запертая в могильной тьме под Академией. Я вспоминаю, что сотворил с ней Равин. Она заслужила безопасное место для передышки. Я не стану рисковать и доводить до того, чтобы Каэлис вышвырнул нас обеих на улицу из-за моей паранойи.
Он нужен мне, — еще нежнее, едва слышным эхом звучит внутри, пока кончики пальцев задерживаются на ткани его камзола. Это признание — только для меня одной. Исповедь, которую мое сердце знало наперед. Я боюсь разгневать его, потому что, если я потеряю его сейчас, я могу сгинуть навсегда.
Я подменю ее на свою подделку, когда наступит нужный миг, решаю я. Я все исправлю. Ему незачем об этом знать. И ровно в ту секунду, когда выбор сделан, створка двери в спальню со скрипом подается вперед.