Я пулей влетаю обратно в купальню. Он ведь не заметил меня, правда? Едва я успеваю взяться за шнурки сапог, как в дверном проеме вырастает Каэлис: на одной руке переброшена знакомая одежда, на ладони другой он балансирует тяжелым подносом.
— А я-то наивно решил, будто ты выставила меня за дверь лишь затем, чтобы я не увидел тебя голой. — Он сгружает ворох ткани на просторную банкетку в центре гардеробной, опускает поднос и замирает. На миг у меня перехватывает дыхание: кажется, он вот-вот разглядит примятые следы моих босых ног на пушистом ковре, обрывающемся у самого порога купальни.
— Мне нечего стыдиться перед тобой, — пытаюсь я перетянуть его внимание на себя.
— Это ты дала понять предельно ясно. — Он приваливается плечом к дверному косяку, без тени малейшего подозрения наблюдая за тем, как я стягиваю с себя слой за слоем пропитанную грязью ткань. Однако, несмотря на ленивую перепалку, лицо его каменеет; взгляд темнеет, становясь пугающе жестким — едва ли не убийственным, пока он скользит по каждому синяку и каждому свежему шраму на моем теле.
Я замираю на секунду. Наши глаза встречаются, и ни один из нас не произносит ни слова. И все же кажется, будто, между нами, только что прозвучал целый разговор. Его ярость за то, что со мной сделали. Мое показное безразличие. Его бессильное бешенство перед лицом того, что мне пришлось вынести. Моя неспособность дать ему хоть что-то, способное этот гнев утихомирить.
Это сущие пустяки по сравнению с тем, что пережила Арина, — хочется крикнуть мне. Но я молчу. Вместо этого я обрываю повисшую тишину и плавно опускаюсь в горячую воду.
От меня струями расходятся бурые завитки въевшейся грязи, и из груди невольно вырывается протяжный вздох облегчения. Каэлис задерживается в дверях, словно выжидая, не укажу ли я ему на выход. Не дождавшись, он шагает в купальню и придвигает к бортику ванны низкий табурет.
— Позволишь? — Он бросает выразительный взгляд на мои волосы, и я киваю не задумываясь.
Его пальцы двигаются поразительно бережно, распутывая сбившиеся в колтуны пряди; теплая вода водопадом окатывает мои плечи, когда он смывает самый тяжелый слой грязи. Рассудок велит возразить, сохранить хоть какую-то видимость колючей независимости, но, клянусь Двадцатью, как же это сладко — позволить холить себя. Позволить кому-то заботиться обо мне в бесконечной череде дней, когда я только и делаю, что трясусь за чужие жизни.
— Твои волосы становятся длинными, — вкрадчиво шепчет он.
— Это распространенный побочный эффект времени. — Я прикрываю глаза, пока он мягкими движениями втирает мыло в кожу моей головы. — Помнишь, когда ты в прошлый раз делал это?
— Часто вспоминаю.
С моих губ срывается тихий смешок:
— Часто?
— Куда чаще, чем мне хотелось бы признавать. — Его пальцы массируют виски медленными, выверенными кругами, и я чувствую, как трещат по швам последние из моих баррикад. Столкнувшись с неприкрытой жестокостью, я встану насмерть, непоколебимая, как горные хребты вокруг Города Затмения. Но стоит проявить ко мне хоть каплю щемящей нежности — и я рассыпаюсь в прах. — Что заставило тебя вернуться ко мне?
Едва уловимая нотка неуверенности в его голосе застает меня врасплох. Но сквозь всю его спесь, сквозь непоколебимое высокомерие в каждом жесте я вижу: он правда боялся, что я больше не приду.
— А разве ты не знал наперед, что я вернусь? — Я запрокидываю голову назад, глядя ему снизу вверх, и ловлю тот самый взгляд, которым он жадно следит за мыльной струйкой, сбегающей по моей шее, стекающей по ключицам к груди и срывающейся в шапку пены, оставляющей ровно столько простора воображению. — Разве не ты сам утверждал, что мне «вовек не отделаться» от тебя?
— Твоя правда. Мы с тобой слишком крепко завязаны в один узел. — Его руки на секунду замирают, а взгляд теряет фокус, словно он всматривается в совершенно иное время и место. — Но я слишком хорошо знаю тебя, Клара. И знаю, что у тебя никогда ничего не бывает просто так. За каждым твоим выбором всегда стоит скрытый расчет.
Я могла бы солгать. Могла бы сделать вид, будто дело исключительно в тоске, в нехватке той близости, что вспыхнула между нами. Но мы оба сыграли уже слишком много партий и скормили друг другу достаточно полуправды. Я уже прячу за пазухой одно предательство против него… И если уж я прошу его о помощи, он заслужил честность — по крайней мере, во всем, что случится дальше.
— У меня есть веские основания полагать, что ключевой ингредиент для пигмента, которым наносится узор на сосуд, находится здесь, в Академии.
Его пальцы намертво застывают в моих волосах:
— Ты встречалась с Хранителями Мира.
Это не вопрос. Я чуть поворачиваюсь, чтобы лучше видеть его лицо, и натыкаюсь на тот самый колючий, проницательный взгляд острого ума, который я всегда находила пугающе притягательным и до дрожи опасным.
— Что ж, ладно, — роняет он, видя мое молчание. — Можешь не подтверждать. Для меня не составило труда сложить этот узор. Ты бесследно исчезаешь в катакомбах, уходишь от своры карателей, умудряешься встать на ноги — фокус, требующий немалых ресурсов, которых у тебя не было, — а затем являешься с предельно конкретной целью, завязанной на знаниях, коими прежде не обладала… — Он вновь берется промывать мои волосы, и его движения остаются все такими же ласковыми, несмотря на ледяной расчет в голосе. — Единственные люди, помимо моей венценосной семьи, кому известно о карте-сосуде, — это Хранители Мира.
Я лишь усмехаюсь одними губами, не подтверждая и не опровергая его догадку. Этого ответа ему вполне достаточно.
— Ты поможешь мне разыскать его?
— Я пошел бы наперекор самой судьбе ради тебя, — шепчет он, и эта скупая, сокрушительная уверенность заставляет мое дыхание застрять в горле.
Я перехватываю его запястье; вода с шумом выплескивается через край, когда я разворачиваюсь к нему всем телом:
— Спасибо.
Его большой палец медленно оглаживает костяшки моей руки:
— Но, если ты намерена вынюхивать эту тайну, Клара, нам придется полностью спрятать твою личину.
— Сомневаюсь, что имя Клары Редуин еще подлежит восстановлению, — язвительно бросаю я. Меньше недели назад на Празднике Кубков я своими руками похоронила любую надежду когда-либо снова назваться этим именем.
— Это будет не Клара Редуин. И вообще не Клара. Твоя новая личина должна стать абсолютно иной — более непроницаемой, чем когда-либо прежде.
Я даже не пытаюсь подавить тяжелый стон:
— С меня хватит фальшивых имен на три жизни вперед. К тому же меня знает в лицо слишком много людей. Тут не обойдешься краской для волос или фальшивым прозванием.
Я уже успела обмозговать это и приготовилась действовать исключительно из теней.
— Я предлагаю зайти куда дальше обычной краски для волос. — Черты его лица заостряются, становясь предельно собранными, почти маниакально-расчетливыми. Я для него — сложнейшая задача, над решением которой он упивается прямо сейчас.
— Иллюзия? — Семёрка Кубков способна слегка подправить облик: сделать волосы чуть длиннее, глаза на тон светлее или темнее. Но морок остается мороком, и при пристальном взгляде обман легко вскрывается.
— Никаких иллюзий… Единственный идеальный морок, способный обмануть все чувства без остатка и не поддающийся распознанию, создается с помощью Луны. Но даже он недолговечен. Мы призовем на помощь магию вкупе с куда более приземленными методами.
— О чем ты говоришь? — По позвоночнику пробегает ледяной озноб, не имеющий отношения к остывающей воде. Вся нежность слетает с него без следа; передо мной снова принц, полководец, безжалостный кукловод.
— Ты права: волосы перекрасить проще простого. — Его пальцы почти рассеянно перебирают мои влажные пряди. — Но все остальное… Кости придется сломать и срастить заново. Перекроить кожу. Призвать магию, чтобы перелепить мясо под плотью… Это не будет легко. И уж точно не обойдется без боли.
Я с нарастающим ужасом слежу за ходом его мысли — ужасом, сквозь который пробивается дикое, извращенное восхищение:
— Ты ведь не предлагаешь…
— Нам придется пересобрать тебя настолько беспощадно, чтобы тебя не признали даже самые близкие друзья. — По тому, как жадно он это произносит, я понимаю: идея разобрать меня на части и сотворить из меня нечто новое распаляет ту сторону его гения, что вплотную граничит с чистым безумием.
— Ты, должно быть, шутишь. — Я отродясь не слышала, чтобы хоть одна живая душа осмеливалась на подобное.
— Я не вижу иного выхода. — Черты его лица становятся смертельно серьезными, стирая последние следы прежнего тепла. — В прошлый раз это стало одной из наших роковых ошибок. Равин наверняка узнал тебя после Халазара, пусть даже из-за твоего чудовищного состояния не смог сразу вспомнить, где именно видел тебя прежде. А к тому моменту, как память вернулась к нему, ты уже была под моей защитой в статусе ученицы и невесты. Но ты права в одном: второй раз разыграть эту карту нам не удастся, и ты не имеешь права вновь попасться на глаза. Не тогда, когда за твою голову назначена главная награда во всем Орикалисе.
Тяжесть этих слов повисает в воздухе свинцовым грузом; я спускаю остывшую воду и наполняю ванну заново, отчаянно пытаясь уложить в голове то, что он предлагает. Мысль о том, чтобы сознательно дробить собственные кости, срезать лоскуты самой себя… в теории это звучит любопытно, да. Но пройти через это наяву?
— Я не позволю никому увидеть меня, — отрезаю я. — Я буду держаться теней.
— А если кто-то все же заметит? — Он подается вперед, и его темные глаза вспыхивают лихорадочным огнем. — Хватит одного-единственного взгляда, Клара. Особенно здесь, где тебя знает в лицо две трети учеников и подавляющее большинство наставников. Я не намерен так рисковать. Я и без того провел слишком, слишком много времени в аду, думая, будто потерял тебя навсегда.
От неприкрытой, обнаженной боли в его голосе у меня перехватывает дыхание. При всей его холодной расчетливости и трезвом прагматизме одна только мысль о том, что он может снова меня лишиться, явно повергает его в леденящий ужас.
— Не тебе решать, — негромко роняю я.
— Не мне, — соглашается он без споров. — Но подумай сама, готова ли ты взвалить на себя такой риск.
Он не произносит этого вслух, но я отчетливо слышу то, о чем он умолчал: Подумай о своей сестре. Если Равин доберется до меня, он выбьет из меня ее убежище. И тогда нам обеим конец. А если мне каким-то чудом и удастся спрятать ее от его ищеек, она останется одна на милость чужих людей, пока я буду гнить в кандалах Равина. Клуб Превратной Судьбы официально распущен. Смогу ли я доверить жизнь сестры бежавшим Твино и Рену? Смогу ли положиться на Грегора, что он сделает все, что должно? Хранители Мира, быть может, и попытаются вытащить меня, но лишь потому, что я владею нужными им знаниями, — и я окажусь у них в еще более рабском долгу.
Выбор всего один, и я знаю его ничуть не хуже Каэлиса. Но заставить язык произнести согласие я не в силах. Не после всего, что я уже потеряла: мать, собственное имя, любую надежду на нормальную жизнь. Но когда Арина наконец очнется, она даже не узнает меня в лицо, и эта мысль бьет под дых с силой сапога Равина. Я не могу обрести что-то, не принеся кровавую жертву взамен.
Сколько еще фунтов плоти затребует этот проклятый мир, прежде чем я заслужу хоть каплю покоя?
— Я подумаю, — выдыхаю я наконец.
— Ты подумаешь? — По его лицу видно: он рассчитывал на безоговорочное согласие прямо здесь и сейчас.
— Уж прости, что не прыгаю от восторга при мысли перекроить себе морду. — Я погружаюсь глубже в кипяток, позволяя жару смыть ледяную изморозь нашего разговора. — Считай меня сентиментальной дурой, — цежу я сквозь зубы.
Он не давит, но по его глазам я вижу, как в голове со скрипом проворачиваются шестеренки. Он уже строит планы, с математической точностью рассчитывая, как именно вылепить из меня совершенно другое существо, словно заранее знает: мое окончательное согласие — лишь вопрос времени.
Эта мысль должна бы пугать меня куда сильнее, чем пугает на самом деле.
Когда Каэлис отходит за полотенцем, я поднимаюсь из ванны, чувствуя себя куда более живой, чем за все последние дни; распаренная кожа пылает розовым и наконец-то отмыта до скрипа.
— Останься на ночь, — роняет он, пока я подхожу к разложенным вещам.
Я замираю, готовая сорваться и сказать «да». Почти позволяю себе малодушно рухнуть в тепло его постели, в кольцо его рук, в эту дурманящую иллюзию безопасности. Но перед глазами тут же встает Арина — иссохшая, с запавшими глазницами, искалеченная, ждущая меня в той промозглой каменной щели.
— Не могу, — отзываюсь я, и вспыхнувшее на его лице горькое разочарование отзывается в моей груди щемящей, сладкой истомой. — Не сегодня.
Он кивает и отступает на шаг, давая мне одеться:
— Тогда завтра?
— Я вернусь завтра, — обещаю я, но ничего не говорю о том, останусь ли на ночь.
Я в пару жадных укусов сжираю сэндвич, а остатки снеди с подноса распихиваю по карманам.
— Куда ты направишься? — окликает он, когда я шагаю к тайной двери.
Я оглядываюсь через плечо:
— Ты всерьез думаешь, что я выложу тебе все как на духу?
Тихий, бархатный смешок в ответ:
— Ни единой секунды так не думал.
Я спускаюсь в туннель и замираю, пережидая. До меня доносится его неразборчивый шепот под нос: слов не разобрать, но в интонациях сквозит неприкрытая нежность. Полоска света под дверью колышется. Я прижимаю ладонь к груди, затаив дыхание и гадая, не вздумает ли он пойти следом.
Но он остается на месте.
Я выжидаю ровно столько, чтобы фитили в лампах успели прикрутить; затем бесшумно приоткрываю дверь и вслушиваюсь в шорохи. Сомневаюсь, что этот полуночник уже улегся в постель, так что он, скорее всего, заперся в кабинете.
Пока Каэлис ни о чем не догадывается, я забираю спрятанную в камзоле карту и скольжу обратно по извилистым лабиринтам Академии. И Арина, и Грегор крепко спят — каждый на своей скрипучей койке. Я неслышно опускаю припасы на стол посреди комнаты. Исчезнувший слой пыли заставляет меня улыбнуться: пока меня не было, Грегор умудрился навести порядок.
После чего я снова ухожу во тьму.
В голове назойливым зудом свербит еще одна мысль. Тот набросок Сайласа с пугающе дотошным изображением заброшенного кабинета, в котором я когда-то восстанавливала форму. То, как тщательно и жирно он вывел линии того конверта, манит меня обратно.
Мышечная память безошибочно ведет сквозь знакомые переходы. Поваленные статуи все так же валяются на полу — те самые, что я поднимала раз за разом, пока мышцы не начинали выть от боли, пытаясь вернуть былую силу. Стол по-прежнему стоит там, где я втолкнула его прямо под окно, чтобы подтягиваться на массивном кованом карнизе.
И прямо там, на столе посреди этого мертвого кабинета, в точности так, как нарисовал Сайлас, лежит запечатанный конверт, которого я никогда прежде в глаза не видела.