Я подхожу с опаской, будто этот конверт — искусно взведенный капкан. Тот же самый оттенок, тот же сорт бумаги, что и у наброска в моем кармане. Без сомнений — почерк Сайласа.
Переведя дыхание и вверив остальное воле слепой судьбы и удачи, я вскрываю его. В центре листа аккуратной рукой Сайласа выведена череда букв и цифр:
23X.4B.5S.10081.
Книга в библиотеке. Я мгновенно узнаю систему шифров: в прошлом году я провела там достаточно бессонных часов за штудированием фолиантов и поисками крупиц правды.
Зачем ему так рисковать, оставляя столь явную зацепку там, где ее теоретически могла обнаружить любая живая душа? Пусть этот кабинет и стоял заброшенным все то время, что я нахожусь в Академии, и я ни разу не видела здесь чужих следов, это вовсе не значило, что сюда никто не мог случайно забрести.
И следом всплывает смутная мысль: а вдруг это ловушка? Впрочем, устроить ее мог разве что Равин — должно быть, тот самый ублюдок, что разнес покои Сайласа в щепки. Он вполне мог подрисовать деталь к одному из набросков. Я замираю, сжимая письмо в кулаке так, что бумага жалобно хрустит.
Осмелюсь ли я? Стоит ли овчинка выделки? Я вглядываюсь в рисунок и снова ускоряю шаг, сделав выбор. Штрихи на наброске принадлежат Сайласу, и только ему. Клянусь Двадцатью, я узнала бы их по одним только чернилам. Он вечно смешивал диковинный состав пигментов специально для эскизов.
Сорвавшись на бег по коридорам, я добираюсь до библиотеки в считаные минуты. Разумеется, здесь царит мертвая тишина. Студенты и наставники разъехались по домам на самые долгие каникулы в учебном году. Но даже зная это, я жадно ловлю каждый шорох, выискиваю тени и стараюсь не вылезать на свет.
Будь у меня другое лицо, не пришлось бы так трястись за свою шкуру. Мысль хлещет наотмашь. Мрачная в своей беспощадной правдивости. Я вышвыриваю ее из головы, сосредоточившись на «здесь и сейчас», пока не оказываюсь у двадцать третьей секции библиотеки: четвертый стеллаж, пятая полка. Ведя кончиком пальца по въевшимся в корешки чернильным номерам, я ищу том под номером 10081.
10079… 10080…
10082.
Рука бессильно падает вдоль тела, и я растерянно обвожу взглядом соседние полки вокруг того места, где должна была стоять книга. Все остальные тома на месте, выстроены в строгом порядке. Я снова вытаскиваю записку из кармана, впиваясь в нее глазами.
— Что ты хотел мне показать? — шепчу я в темноту, словно его призрак может услышать меня и подать голос из могилы. Должно быть что-то, что я упустила.
А затем, когда я сдвигаю большой палец, собираясь сложить бумагу, мой взгляд натыкается на деталь.
Смазанный черный росчерк в левом нижнем углу. Черточка выглядит так, будто перо соскользнуло, а он попытался поймать его на лету. Мелочь, на которую легко махнуть рукой.
Вот только…
Вытянув правую руку, я сжимаю пальцы вокруг невидимого пера и заношу его кончик над листом, который придерживаю левой. Я чиркаю по воздуху над цифрами. Четырежды делаю вид, будто роняю перо — четырьмя разными способами.
Единственный способ оставить такую кляксу случайно — это если бы Сайлас был левшой. Но я прекрасно знаю: он им не был.
Этот след оставлен намеренно. Но что он означает? Я переворачиваю лист — на обороте пусто. Затем поворачиваю его вверх ногами.
10081 превращается в 18001.
Я скольжу вдоль полок, выискивая нужный шифр. Книга притаилась в совершенно другой секции. Пальцы мелко подрагивают, когда я тянусь к корешку. Заглавие почти стерлось, позолота осыпалась до пыли. Я перелистываю ветхие страницы, и одна из них с тихим шелестом падает мне под ноги.
Там, на полях, знакомым до боли почерком выведено послание:
Ступай в мою первую тюрьму.
— Сайлас… — вырывается у меня имя сквозь сдавленный, не верящий смешок.
Когда он успел оставить это для меня? Должно быть, еще во время Праздника Кубков. Неужели он знал, что я пущу в ход ту карту, которую он мне всучил? Скорее всего, знал.
Я зажмуриваюсь, борясь с накатившей волной удушающей вины. Я была до омерзения предсказуемой. Он знал, что я подпишу ему смертный приговор… и все равно отдал мне эту чертову карту.
Я снова бегу сломя голову, ныряя обратно в катакомбы под Академией. Теперь в моем кармане, рядом с рисунками, лежат два письма. Я выбираюсь наружу через тайный ход внутри моста.
Внизу по Серебряной улице, неподалеку от особняка Равина, притаилось полусгнившее, заброшенное здание. Окна, где заколочены досками, где покрыты паутиной трещин и вековой грязью. Я проникаю внутрь через знакомую заднюю дверь и взлетаю по лестнице. Все это время я держу магию на взводе, готовая выдернуть любую из карт при первом же намеке на засаду. Но меня встречают лишь застарелые контуры наших собственных подошв в пыли — следы ведут только вниз по ступеням с того самого дня, как мы переместились сюда. Ни одного следа наверх.
Спальня предстает ровно такой, какой я ее запомнила: от истертых до дыр простыней до въевшегося запаха пыли. Время поджимает, и я без промедления начинаю методично выворачивать комнату наизнанку. Сначала двигаюсь плавно, расчетливо, выискивая малейшие следы присутствия Сайласа. Не найдя ничего, начинаю шарить куда остервенелее. Снова пусто. Спустя, кажется, целый час бесплодных поисков, перевернув все вверх дном, я бессильно замираю и запускаю пальцы во все еще влажные после мытья волосы.
— Да где же оно? — вырывается у меня глухой стон.
Подойдя к окну, я вглядываюсь в темнеющее небо. Самый бледный, робкий румянец рассвета уже начинает целовать гаснущие звезды. Мне пора возвращаться. Я ни за что не рискну шататься по улицам Города Затмения при свете дня. По крайней мере, с моим нынешним лицом…
Тяжело вздохнув, я разворачиваюсь на каблуках и наваливаюсь спиной на подоконник, пытаясь прикинуть дальнейшие шаги.
Вот только доска подоконника едва заметно подается под моим весом. Я тут же отскакиваю в сторону, впиваясь в нее взглядом, и осторожно тяну дерево на себя. Она снова шевелится.
В прошлый раз я стояла у этого самого окна. Я клала ладонь на этот самый подоконник, и он сидел намертво. Резким, расчетливым рывком я срываю доску с пазов. Простенок внутри выскоблен — отчасти древоточцами, но больше похоже на то, что остатки древесины торопливо и неумело ковыряли ножом. В образовавшейся нише ровно столько места, чтобы спрятать знакомый дневник.
Потрепанный, в толстом кожаном переплете. Края страниц забиты пылью и густо усеяны чернильными кляксами. Я веду кончиками пальцев по тисненой обложке, почти физически не в силах заставить себя раскрыть его.
На каждое дело, на каждую вылазку он брал его с собой. Он никогда с ним не расставался. Крупные слезы срываются с ресниц и падают на кожу, оставляя на ней темные круги. Его не было на столе, когда мы в панике сгребали пожитки в мешок перед бегством.
— Неужели ты знал, что погибнешь?
Сайлас знал.
Не мог не знать.
Он знал все. Обо мне. О моей шайке. О том, кем мы были и на что пойдем. Он наперед знал, что я вернусь в его разгромленные покои, возьму след и приду сюда.
Потому что едва я распахиваю дневник на первой странице, на форзаце обложки бросается в глаза торопливая надпись, начинающаяся со слов:
В конце концов я решил: если мне и суждено сдохнуть, я сделаю это свободным. На собственных условиях.
Я ведь был Колесницей, в конце-то концов. Мне от роду не предназначалось ходить в цепях.
— Ах ты ублюдок, — шепчу я.
Я снова смеюсь. И тут же захлебываюсь слезами. Я с силой тру лицо основанием ладони, смахивая слезы с ресниц. Меньше всего мне хочется размазать чернила по страницам, пока я их листаю.
Это словно перелистывать последний год моей собственной жизни, но увиденный чужими глазами — глазами Сайласа.
Поначалу записи сухие, бездушные и отстраненные. Сплошной отчет о каждом моем шаге в стенах Академии. Он даже описал до мельчайших подробностей мою битву за Чашу Аркан — должно быть, прокрался тайком и наблюдал со стороны. Теперь, когда все невидимые нити между ним и Равином связались воедино, я отчетливо вижу, как именно раскручивался этот клубок за моей спиной.
Смотритель Глафстоун метнулся к Равину, как последняя крыса, едва Каэлис выдернул меня на свободу. Равин лично заявился в Академию, дабы убедиться во всем собственными глазами. Он пустил в ход карту Колесницы. Я-то наивно полагала, будто Сайлас перетаскивал его туда и обратно… а ведь Равин с самого начала мог управлять Старшими Арканами. Он один из нас. Затем Равин вышел на Сайласа — сразу после того, как я впервые наткнулась на него в коридорах Академии. Должно быть, приказал ему сесть мне на хвост, выведать тайны — подобраться как можно ближе.
Сайлас следил за каждым моим вздохом. Вот почему он очутился там в ту самую первую ночь, когда я пробиралась сквозь защитные обереги к мастерской Дурака. Вот как он оказался рядом, чтобы спасти мне жизнь.
Мой взгляд цепляется за строчку, датированную сразу после нашей первой встречи:
Она так похожа на Арину.
Всего одна строка, выбивающаяся из общего строя. Выведенная чуть другим почерком, словно запоздалая мысль в самом конце тяжелого дня. Будто предназначенная только для его собственных глаз, больше ни для чьих.
Следующая страница заставляет мое сердце оборваться.
Набросок Арины — такой, какой я ее помню. Не той сломленной тени, запертой в застенках, а сияющей, непокорной стихии, которую я всегда знала как свою младшую сестру. Пальцы медленно оглаживают чернильный изгиб ее щеки, соскальзывая к моему собственному профилю под ее рисунком.
До чего же беспощаден этот мир к нам обеим. Как же я отдала бы жизнь без колебаний, чтобы вернуть ее прежнюю, будь этой цены довольно…
Это далеко не последнее упоминание Арины. Его заметки то и дело обращены напрямую к ней. Чудовищная вина за предательство, совершенное против нее. Искренняя вера в то, что она погибла. Дикая радость от мысли, что он наконец-то способен совершить хоть что-то правильное… пусть даже изнутри его заживо сжирала тревога за собственную семью.
Скетчи особняка притулились рядом с подробным планом пути к нему. Вот как Равин узнал дорогу к нашему логову.
— Ублюдок, — выдыхаю я сквозь зубы.
Но вся злость уже иссякла. На страницах чернилами проступает весь путь Сайласа: от безжалостного исполнителя воли Равина к сомневающемуся знакомому, затем — к осторожному союзнику и в конце концов… к другу.
Наконец я добираюсь до последней исписанной страницы:
Молодец.
Впрочем, если бы я сомневался, что ты сможешь добраться сюда, я бы не стал оставлять это для тебя. Я не знаю, когда именно придет мой смертный час, но знаю, что он близок. Я не смогу прикрывать тебя так долго, как хотел. Уж точно не настолько долго, насколько следовало бы.
Он ведь знает мое имя…
Разыщи мою семью, прошу тебя. Если они еще дышат — спаси их. И прикончи этого ублюдка. Хотя, думаю, об этом мне даже заикаться не стоит. В этом я уверен железно: ты сотрешь его в порошок в любом случае.
Спасибо тебе. За все, что ты сделаешь. За то, что подарила мне надежду, пускай и мимолетную.
Хотелось бы сделать больше. Но это все, что в моих силах… Будь свободна, Клара. Мчись вперед во весь опор. И никогда больше не позволяй им заковать тебя в цепи.
Я переворачиваю лист и замираю: следующая страница сложена в самодельный конверт. Внутри спрятаны десять серебряных карт. На каждой из них колесница с бешеной яростью рвется вперед, словно готовая выпрыгнуть из плоскости бумаги. Я вытягиваю их с затаенным благоговением.
Прижав карты к груди, я делаю прерывистый, судорожный вдох и шепчу:
— Спасибо. Я вытащу твою семью, клянусь. И размажу этого ублюдка по камням.
Я прячу карты в карман и выдираю из дневника несколько страниц — записи о его родных, зацепки, которые они захотят сохранить на память о сыне и брате. Но все остальное я оставляю в переплете и опускаю дневник обратно на матрас. Никому не нужны доказательства былых прегрешений Сайласа. Его службы Равину.
Пусть его запомнят не тем палачом, каким он начинал, а тем человеком, которым он сумел стать перед смертью.
— Прощай, Сайлас, — шепчу я и поворачиваюсь к выходу.
Я сбегаю по ступеням, бросив этому склепу последний прощальный взгляд. Из колоды, созданной для меня Каэлисом, вырывается Король Жезлов; его багровые чернила вспыхивают золотом в первых лучах рассвета.
Вспышка осыпается снопом искр, и дом вспыхивает факелом в единое мгновение. Я закрываю глаза, представляя тот дневник на кровати как самый эпицентр бушующего пламени. Я уже за пару кварталов отсюда, когда к пожарищу с воплями стягиваются отряды карателей.
Я затаиваюсь в узкой подворотне, дожидаясь, пока огонь не сожрет все дотла — пока их магия захлебывается и не может его сбить. И прямо сквозь треск балок я различаю рявкающий голос:
— Это она! Рассредоточиться! Найти девку!
Я круто разворачиваюсь, забиваясь глубже в тени, стремительно тающие с восходом солнца. Мне нужно вернуться назад, и тратить драгоценные карты, оставленные Сайласом, я не намерена. В мой проулок сворачивают двое карателей; я вовремя шарахаюсь в сторону, пока они меня не засекли, вжимаюсь лопатками в сырую каменную нишу и задерживаю дыхание. Колода наготове в руке. Но удача на моей стороне: они вслепую проносятся мимо, даже не заглянув в эту щель между домами.
— Это бесполезно. Нам ее не найти, если уж сама Эмилия Венталл со Стеллисами сели в лужу, — мрачно цедит один. В этой чужой безнадежности я черпаю злую гордость.
— Ты только глянь, что от них осталось. — В голосе второго отчетливо слышится болезненное содрогание.
— Вот именно. Так что нечего жилы рвать. Я слышал, принц Равин привлекает кого-то со стороны — кого-то, в ком он уверен на все сто.
— Кого еще?
— А мне откуда знать? Кем бы он ни был, говорят, он вынюхает ее, словно ищейка.
— Лорд Мореус Венталл? Решил призвать папашу там, где оплошала дочурка?
Шаги и голоса начинают удаляться; я вытягиваю шею, обратившись в слух и затаив дыхание.
— Не его. Едет кто-то другой… но не…
— …пора бы уже…
Двое карателей исчезают вдали, и ласковое тепло утреннего воздуха вмиг сменяется стынью. Такой же ледяной, как кровь, застывшая в моих жилах. Равин тащит сюда того, кто способен взять мой след, как пес.
Проклятье. Я не осмеливаюсь даже выдохнуть это ругательство вслух. Круто развернувшись на пятках, я скольжу к ближайшему лазу в подземелья. Я несусь обратно в Академию сквозь тесные, едва освещенные проходы, выныривая на поверхность лишь затем, чтобы перебежками миновать кладбище, прежде чем снова нырнуть в чрево моста.
Я на ходу заглядываю к Арине и черкаю записку для Грегора, предупреждая, что задержусь подольше. А затем направляюсь прямиком в покои Каэлиса. Он крепко спит в своей постели. Я подхожу к самому изголовью.
— Каэлис, — зову я твердо.
Он просыпается с резким рывком. В ту же секунду вокруг него взмывают карты — они зависают в воздухе, поднявшись с разных точек постели. Этот ублюдок вооружен до зубов даже во сне.
— Клянусь Двадцатью, Клара, — стонет он, потирая лицо. — Что стряслось?
— Мы совершили ошибку.