— Господин директор. — Я с огромным трудом удерживаюсь от того, чтобы не назвать его по имени при распахнутой настежь двери.
Каэлис одет просто — по его-то меркам. На нём строгие чёрные брюки, безупречно облегающие длинные худые ноги. Обычные кожаные туфли — никакой полировки или пряжек. Белоснежная хрустящая рубашка заправлена под шелковый жилет глубокого фиолетового оттенка, почти столь же тёмного, как его волосы. Верхняя пуговица расстёгнута, а манжеты избавлены от запонок, позволяя закатать рукава до предплечий. Сущие мелочи, но моё сердце срывается в бешеный галоп, будто я, чёрт возьми, никогда в жизни не видела мужских предплечий.
— Я пришёл проведать моего нового преподавателя. Как вам здесь обустроилось? — Он прикрывает дверь и, медленно приближаясь, проводит кончиками пальцев по ученическим партам.
— У меня есть всё необходимое, — произношу я, едва справляясь с тем более высоким, певучим тоном, который старательно удерживала в голосе, пока воздух в аудитории стремительно густеет. Даже не знаю, зачем вообще пытаюсь притворяться перед ним. Он ведь прекрасно знает, кто я. Но меня бросает в дрожь от одной мысли о том, что произойдёт, дай моя маска трещину прямо сейчас. — Благодарю вас, господин директор.
Его взгляд натыкается на мой, и в тёмных зрачках вспыхивает искра раздражения, сменяясь тенью усмешки. Впрочем, ни то ни другое не задерживается надолго. — Ты же знаешь: для тебя я Каэлис.
— Я… я не могу. — Я оглядываюсь по сторонам, хоть и знаю наверняка, что все уже ушли.
— Здесь никого нет. Все отправились на обед. Никому до нас нет дела. — Он наконец замирает вплотную ко мне. На его губах играет едва заметная, но в высшей степени самодовольная ухмылка: — К тому же я запер дверь.
— Каэлис, что ты делаешь?
— Утоляю голод. — Его тёмные глаза грозят поглотить меня без остатка, пока ладонь ложится на челюсть, а длинные пальцы властно оплетают затылок. — Наконец довожу до конца то, что начал.
— Нам нельзя, — выдыхаю я.
— Почему?
— Не здесь. — Мой взгляд снова испуганно мечется по сторонам, но уже куда менее уверенно. И слишком быстро возвращается к нему. Сердце колотится как безумное.
— Я не вынес бы ни секунды больше в ожидании возможности вкусить тебя. — Он слегка подаётся вперёд, его веки томно тяжелеют.
— Ты сильнее своих низменных желаний, Каэлис. — Я не могу решить, на чём задержать взгляд: на его губах или на глазах. И то и другое грозит поглотить меня целиком.
— Только не тогда, когда дело касается тебя. Перед тобой я слаб. — Исходящий от его тела сухой жар изгоняет вечный могильный холод Академии. — Ради тебя я готов совершить любую мыслимую ошибку и пойти на поводу у каждого своего желания.
Мои колени обращаются в желе, и вся напускная стойкость тает с той же неумолимостью.
Он склоняется ближе, едва не касаясь щекой моей щеки. Я давлюсь всеми словами, которые хочу бросить ему в лицо, но не нахожу в себе сил выдавить ни звука. Не убирая ладони от моего лица, другой рукой он очерчивает изгибы моего тела: — Позволь мне взять тебя, Софи Вейлгар.
Почему меня до такой дрожи будоражит то, как с его губ срывается моё новое имя? Я отступаю назад. Его правая ладонь упирается в гладкое дерево парты подле меня, затем — левая. Каэлис продолжает надвигаться, расставив пальцы по обе стороны от моего тела. Я загнана в ловушку. В клетку. Сердце колотит в набат.
От того, как он смотрит на меня, весь остальной мир растворяется в небытии, утягивая за собой сомнения и последние крупицы благоразумия. Он взирает на меня так, словно я для него одновременно и спасение, и вечное проклятие. Словно я несу в себе исцеление — и смертельную гибель.
Я судорожно втягиваю воздух, когда по телу прокатывается дрожь, и он делает то же самое в унисон со мной.
Прежде чем я успеваю моргнуть, его губы накрывают мои. Этот поцелуй груб. Полон собственничества. Одна его ладонь обхватывает мою поясницу и притягивает ещё ближе, его бёдра вжимаются в мои. Мои руки упираются ему в грудь, но пальцы никак не могут решить, хотят ли они вцепиться в жилет и притянуть его к себе или оттолкнуть прочь.
Его губы спускаются к моей шее, покусывая и посасывая кожу. С моих губ срывается стон прежде, чем я успеваю его подавить. Это воплощение каждого упоительного сна, сладостно терзавшего меня — снов, где он с каждым днём появлялся всё чаще и чаще. Всё ощущается одновременно знакомым и совершенно новым.
— Нам не следует… — успеваю выдавить я между поцелуями, когда он вновь возвращается к моим губам.
— Почему? — У него так же перехватило дыхание, как и у меня. Голос охрип. Пальцы впиваются в меня подобно когтям.
— Это моя аудитория.
Он в открытую смеётся над моей половинчатой, жалкой попыткой найти оправдание: — А разве от этого всё не становится лишь чуточку острее?
Проклятье. Почему от этих его слов внутри меня всё плавится в жидкий огонь? Почему я вцепляюсь в него крепче, до побелевших костяшек, до сдавленной груди и прерывистого, мелкого дыхания?
Голос Каэлиса звучит шершаво, он сочится неприкрытой жаждой. С моих губ срывается тихий полустон-полувсхлип, когда при каждом слове его губы едва заметно скользят по моим: — Если хочешь, чтобы я остановился, Клара, только скажи — и я отступлю.
Ни за что на свете. Не тогда, когда я чувствую сквозь ткань брюк его твёрдую, восхитительную плоть, настойчиво прижатую ко мне и сметающую прочь любые сомнения и связные мысли.
— Ну же? — Его большой палец ведёт по моим губам. Я даже не заметила, когда обе его руки снова легли на моё тело, но больше я ни за что не позволю им оторваться. — Если ты этого не хочешь, останови меня сейчас же, пока я не взял тебя прямо на этой парте.
Он ждёт, не разрывая зрительного контакта; его взгляд словно выворачивает меня наизнанку.
Как бы мне хотелось быть более сложным созданием. Но увы, это не так.
— Возьми меня прямо на этой парте. — Я обвиваю руками его шею, полностью полагаясь на его силу и поддержку, пока отклоняюсь назад.
— С превеликим удовольствием. — Он подхватывает меня и усаживает на парту; я оплетаю ногами его талию, пальцами впиваюсь в плечи, крепко прижимая его к себе. Не размыкая поцелуя, сплетаясь языками, он исполняет обещание изучить каждый мой новый изгиб. Я вздрагиваю и шумно выдыхаю, и мышцы расслабляются, словно всё тело готово раствориться в нём без остатка.
Каэлис срывает рубашку через мою голову вместе с исподним, и мне едва удаётся сдержать дрожь предвкушения, когда его ладони накрывают обнажённую кожу. Левой рукой он всё так же удерживает меня за спину, давая надёжную опору. Правая ладонь очерчивает округлость груди, изгиб талии и линию бедра. Когда он слегка отклоняет меня назад, перед глазами вспыхивает воспоминание о том, как он овладевал мной на своём обеденном столе. Как целовал и ласкал меня языком между бёдер, пока я не срывалась на крик. Его губы находят мою грудь, и из горла вырывается глухой стон, который я с трудом успеваю заглушить.
Он задирает юбку вверх по бёдрам, и у меня перехватывает дыхание, когда его рука скользит прямо к клитору; спина выгибается дугой, грудь отчаянно тянется навстречу его губам. Глаза Каэлиса неотрывно следят за моими, пока он поглаживает меня сквозь тонкую ткань белья. Другой рукой он сжимает мой затылок жестом, властно приказывающим не отводить взгляда. Видеть его — и только его. Он жаждет, чтобы я молила. Я понимаю это без слов, и то, что я не издаю ни звука мольбы, лишь заставляет его двигаться быстрее, безошибочно терзая каждый чувствительный нерв и выбивая из меня дух, словно доказывая своё превосходство.
В самый миг перед тем, как я готова сорваться на пик наслаждения, он убирает ладонь, подцепляет пальцами край белья и стягивает ткань вниз по бедру. Мои трусики повисают на одной щиколотке, пока он разводит мои колени в стороны и устраивается между ними.
— Ка…
Я не успеваю договорить. Наши взгляды сцепляются; краем зрения я улавливаю движение его руки, но перед глазами стоит лишь его лицо. Без предупреждения он входит в меня — моё податливое, влажное лоно готово принять его, но внезапный напор, боль и наслаждение в то же мгновение сплетаются в тугой узел в горле, заставляя меня судорожно хватать ртом воздух.
Его руки снова упираются в парту по обе стороны от моего тела. Нависая надо мной, Каэлис глухо рычит мне прямо на ухо: — Проклятье.
Целиком и полностью согласна.
— Вот так… — хрипит он, продолжая: — Вот так я всегда узнаю тебя. Меняй своё лицо, Клара. Перекраивай тело. Меняй этот проклятый мир хоть до основания, мне плевать. Я найду тебя. Я отыщу тебя в любом воплощении. Я узнаю тебя из тысячи. Потому что там, внутри? Под твоей кожей, в самой твоей душе — ты всегда моя, и останешься моей навеки.
Парта сколочена на совесть, но и она жалобно скрипит под тяжестью наших тел в такт его толчкам. Каждое выверенное движение прокатывается по мне волнами слепого наслаждения. Мои лодыжки намертво сомкнуты у него на пояснице, пока я без остатка растворяюсь в нём. Это неописуемо, до одури сладостно — впустить его в себя впервые после того, что казалось целой вечностью. Чувствовать на себе его руки. Мы подходим друг другу с пугающим совершенством — лучше, чем вообще возможно в этом мире.
Он нащупывает безупречный ритм, от которого сладостная судорога сводит низ живота, даже когда он не касается меня пальцами. А когда его рука всё же скользит к средоточию моего жара, меня едва не сносит за грань. Звук соприкасающихся разгорячённых тел заполняет комнату.
Я тянусь навстречу, притягивая его к себе, вжимаясь губами в его губы. Пальцы зарываются в его шевелюру, пока мой язык снова проникает в его рот, не желая отступать. Мои ладони оглаживают жилистые мышцы на его шее. Изгиб его плеч.
Без предупреждения он выходит из меня, так и не позволив никому из нас сорваться на пик. Мои пятки с глухим стуком падают на столешницу, ноги мелко дрожат. Я с трудом пытаюсь приподняться на локтях, пока он, каким-то непостижимым образом вернув себе полное самообладание, уже натягивает брюки.
— Что… — Прежде чем я успеваю сформулировать вопрос, он опережает меня:
— Не вздумай оставаться в преподавательском крыле, как прошлой ночью. Приходи ко мне. Возвращайся домой, ко мне, и я дам тебе всё остальное — и даже больше. — Каэлис с невозмутимой деловитостью затягивает шнуровку на поясе: — Как бы ни были хороши парты, я хочу постель, чтобы взять тебя как следует, и комнату, где нам не придётся давить собственные стоны.
— Что, прости? — Я лихорадочно хватаюсь за сброшенную одежду, пока он уже преодолевает полпути к выходу: — Каэлис, ты ведь несерьёзно…
Не проронив больше ни слова, он лишь одаривает меня лукавой, дразнящей усмешкой и выскальзывает за дверь.