«Какая же напыщенная задница», — думаю я, разглаживая складки на юбке, словно порядок в одежде способен вернуть порядок в мои мысли. К счастью, за весь день ни один студент так и не приходит ко мне с вопросами, так что у меня остаётся время собрать воедино осколки самообладания до наступления ужина.
Каэлиса, разумеется, нигде не видно до самого вечера; не появляется он и в главном зале во время подачи блюд. Отчего-то его отсутствие откровенно изводит меня. На протяжении всей трапезы я невольно представляю, как он сидит один в своих покоях и ждёт, когда же я явлюсь.
Учебный год начался всего сутки назад, а мне уже приходится ломать голову над тем, как перебраться из преподавательского крыла в его покои, не вызвав лишних пересудов. Впрочем, об этом я побеспокоюсь позже; сегодня ночью у меня есть дела поважнее. Каэлис может и подождать — пусть хлебнёт собственного пойла. Если уж мне суждено рисковать и навлекать подозрения своими ночными блужданиями, у меня есть куда более важный человек, ради которого стоит пойти на это.
Всё то время, пока я спускаюсь в нижние переходы Академии, я непрестанно оглядываюсь через плечо, проверяя, нет ли за мной слежки.
Грегор сидит возле Арины. Этот человек заботлив до педантичности; мне не к чему придраться в его уходе. Арина сидит, откинувшись на подушки, подложенные под спину у деревянного изголовья. Глаза её открыты, и она безропотно принимает ложку за ложкой суп, которым он её кормит.
Но больше она ничем не выдаёт жизни: ни единого движения, ни отклика, ни звука. Она сидит, даже встаёт, чтобы справить нужду, если её направить, и послушно ложится обратно спать. Но каждое её движение абсолютно бессмысленно — точно разум окончательно оборвал все нити, связывавшие его с телом.
— У меня кое-что есть для тебя. — Он отставляет опустевшую миску, лезет во внутренний карман куртки и вытягивает листовку с надорванными уголками: — Ими весь город обклеили.
Я забираю бумагу из его рук, разглядывая грубый набросок своего прежнего лица. Под портретом выведено:
«Клара Грейсворд. Всё ещё на свободе. Беглая арканистка, враг короны, разрушительница тюрьмы Халазар, государственная преступница».
— Прелестно, — сухо роняю я и, скомкав бумагу в комок, швыряю её в угол комнаты, продолжая стоять над ним и Ариной.
— На улицах полно блюстителей, — предостерегает он.
— Значит, мне чертовски повезло сидеть здесь с новым лицом.
— До Хранителей Мира дошли слухи о прибытии ещё одного Старшего. Иерофанта?
Я уверяю Грегора, что насчёт Иерофанта беспокоиться не о чем.
— Передам им, — отзывается он, и от этих слов у меня внутри неприятно сосёт под ложечкой. Он уже рассуждает о Хранителях Мира с такой фамильярностью…
— Почему такое чувство, будто все вокруг уже вычеркнули Клуб из памяти, кроме меня одной? — шепчу я Арине, когда Грегор уходит, чтобы продолжить поиски семьи Сайласа. — По крайней мере, иметь своего проверенного человека в их рядах не помешает.
Бережно обтерев сестру влажной тканью и переодев её в чистую одежду, я укладываю её обратно в постель и целую в лоб. Я дожидаюсь, пока её дыхание станет мерным и сон окончательно сморит её, после чего прикрываю за собой дверь и ухожу, торопливо углубляясь в мрачные недра Академии.
Я без труда нахожу дорогу сквозь знакомую череду комнат. В самом их конце высится дверь, которая отпирается лишь тогда, когда мои пальцы касаются рукояти. Метки, нанесённые Каэлисом в прошлом году, вспыхивают белым мерцанием и тут же гаснут. Загадки вокруг меня сгущаются в плотный ком, но этот год станет тем самым, когда я вырву все ответы.
Даже если это будет стоить мне жизни.
В конце короткого коридора меня встречает мастерская Дурака — в точности такая, какой я её запомнила. Но теперь я смотрю на неё совершенно другими глазами. Я замечаю крошечный прототип механической мельницы с личным клеймом короля Нэйтора — тем самым знаком, что выбит на шкатулке, намертво прикованной к его груди. Отец Каэлиса бывал здесь в иной жизни, в этом у меня нет ни тени сомнений.
Приходил ли он сюда вместе с покойной королевой? Академия некогда была её родовым замком, так что Нэйтор вполне мог взять её в жёны лишь затем, чтобы подобраться к этой тайне поближе… Учитывая, что он безжалостно прикончил её и возложил её корону на свою голову, не станет неожиданностью, если он использовал её и в других своих махинациях.
В дальней части комнаты выстроился ряд почти опустевших банок с порошком. Именно за ними я и пришла — и забираю их все до единой. Чернила, которыми я подделывала карты Старших Арканов, могут оказаться ключом к созданию сосуда; по крайней мере, это зацепка, а сюда Вадуин точно не сумел бы сунуть свой нос при всём желании.
Порошок странно преломляет падающий свет. Цвета переливаются, будто крошечные запертые в стекле радуги. В этом неповторимом мерцании чудится нечто смутно знакомое — похожее на порошок из кристаллов Затопленных Шахт, на основе которого наносят масть Кубков, но всё же не совсем то… И всё же я никак не могу припомнить, где именно видела нечто подобное прежде.
Я забираю склянки с собой и возвращаюсь в комнату Арины. Сменяю Грегора на эту ночь и устраиваюсь у постели, намереваясь провести остаток темноты за изучением этого загадочного порошка.
До начала занятий мне удаётся урвать от силы час сна. И всё же каким-то чудом даже за этот ничтожный промежуток я вижу во сне Каэлиса. Мне снится, будто я приходила к нему каждую ночь с тех самых пор, как он попросил меня об этом. Я вижу его во сне, чувствую его руки на своей коже. Его губы — обжигающие, ненасытные и шепчущие ласковые слова.
«Я люблю тебя, — шепчет он мне на ухо. — Люблю тебя в этом мире и в следующем. Буду любить тебя, пока не погаснут звёзды, а вся история человечества не обратится в выцветшие чернила на страницах книг, которые больше никто никогда не откроет».
Его голос меняется, становясь глубже, раскатистее:
«Ты моя. Ты — моё Колесо Судьбы, единственное, что способно повернуть вспять мой рок…»
С наступлением утра эти слова кажутся далёким эхом. Они тают с первыми лучами солнца, точно роса на листве. Натягивать преподавательское платье — всё равно что облачаться во вторую кожу. Днём я — Софи Вейлгар.
Клара возвращается лишь с приходом ночи. Когда на небе распускаются звёзды, я страницу за страницей заполняю набросками того, чему учила меня мама, глубоко погружаясь в собственные воспоминания. Выверяя каждую деталь, доводя до совершенства.
Но вся моя ночная уверенность обращается в прах, стоит мне вглядеться в собственные чертежи.
Не то… Всё не то… Снова мимо…
Всё по-прежнему не сходится.
Что я упускаю? Какой прок будет от чернил, если я не способна даже воспроизвести в памяти чертёж сосуда?
Хранители Мира считают меня ценной лишь по этим двум причинам. Моё влияние на них держится исключительно на этом знании. Стоит мне потерять его — и я могу помахать рукой любой выгоде от союза с ними, похоронив надежду когда-либо подчинить и воплотить карту Мира.
Когда у меня больше не остаётся душевных сил биться над воспоминаниями об уроках матери, я переключаюсь на исследование порошков. Странная мерцающая пыль, которую я выцеживаю из порошковых чернил, оказывается одинаковой для всех цветов. До дрожи знакомой — но память наотрез отказывается подсказать разгадку.
Я бьюсь над этим часами напролёт.
Я веду утренние уроки один за другим, день за днём.
На горизонте маячит Раут Отбора. Я из кожи вон лезу, помогая студентам подготовиться ко Дню Монет, чтобы они смогли выбить себе самые выгодные распределения — пусть даже в глубине души прекрасно понимаю: кому-то из них неизбежно суждено угодить в лапы самых гибельных кланов. Они и сами это знают. И с каждым днём они истязают себя на тренировках всё упорнее, пока повисший над классом груз тревоги не становится почти невыносимым.
Благодаря моему неизменному душевному теплу, фанатичному рвению в их подготовке и распахнутым настежь дверям аудитории после занятий, ни у кого не вызывает удивления то, что Сорза становится постоянным гостем в моих покоях по полудням. Для всех остальных мы — просто преподавательница и прилежная ученица. Но стоит дверям аудитории захлопнуться, как мы снова становимся просто подругами и равными союзницами.
Сорза посвящает меня в нынешние расклады среди Старших — в ту пустоту, что осталась после ухода Мириона и Элорин. Я рассказываю ей о встрече с Элорин в Очаге Судьбы и о той глухой ненависти, которую все тамошние посвящённые питают к королю Нэйтору. Кажется, эти известия приносят ей некоторое облегчение.
— А что насчёт Тала? — спрашиваю я, меняя тему.
— Всё ещё работаю над этим, — повторяет она свой привычный ответ.
Я стараюсь чередовать ночи в своей комнате с ночами у постели Арины. Другие преподаватели уже привыкли к моему странному распорядку, так что мои отлучки и возвращения больше не вызывают лишних расспросов. Поначалу за завтраком то и дело проскальзывали колкие замечания — порой мне в лицо, порой за спиной. Но со временем, когда из этого так и не выросло никакого скандала, им просто наскучило это обсуждать.
Я продолжаю исследования и без конца ворошу воспоминания об уроках матери. И хотя громких прорывов нет, дело, кажется, медленно движется вперёд. Ровно до той ночи, когда Грегор выскальзывает из комнаты Арины в то самое мгновение, как я переступаю порог её покоев.
— Что стряслось? — спрашиваю я, сразу подметив окаменевшее напряжение в его плечах.
— Она ведёт себя иначе.
Моё сердце пропускает удар: — Иначе — это как?
— Мечется. Вся как на иголках. — Взгляд Грегора испуганно мечется от меня к приоткрытой двери комнаты: — Она шагает из угла в угол уже часа два кряду. Я никак не могу её унять, перепробовал всё, что только в голову шло… — Он осекается и обречённо качает головой, уставившись в угол с выражением беспросветного отчаяния. Я слишком хорошо знаю, каково это — рвать жилы от желания помочь и быть абсолютно бессильным. Грегор вновь переводит взгляд на меня: — Она не садится, отказывается от еды и не произносит ни слова.
Я сгружаю на пол очередную стопку принесённых книг и протискиваюсь мимо него в спальню. Всё ровно так, как он описал: Арина мечется по комнате резкими, лихорадочными рывками. Её взгляд безумно блуждает по стенам. Пальцы судорожно подёргиваются вдоль боков. Ни одна чёрточка её существа не способна застыть на месте хотя бы на мгновение.
— Арина?.. — Я медленно приближаюсь к ней с раскрытыми ладонями, готовая перехватить её и сгорая от беспомощной, слепой надежды.