Ностальгия, захлёстывающая меня при входе в покои Каэлиса, просто ошеломляет. Боль, которую мне довелось вынести в этих стенах, уже успела притупиться в памяти. Я бессчётное число раз проклинала это место. Но теперь в нём сквозит нечто до боли родное, и я с горечью осознаю: его комнаты — единственное, что осталось от моей прошлой жизни. Клуба давно нет, городской особняк сожжён дотла, даже Халазар стёрт с лица земли.
Но эти покои всё так же незыблемы. Столь же тёплые и манящие, какими я привыкла их считать. Наполненные вызывающей роскошью и диковинками — в точности, как я запомнила.
Словно откликнувшись на мои мысли, из своего кабинета появляется Каэлис.
Наши взгляды сцепляются. Его губы едва заметно приоткрываются, а плечи бессильно опускаются, будто тяжесть всех мировых невзгод в одночасье обратилась в невесомое пёрышко. Наконец он выдыхает: — Ты всё-таки пришла. Час поздний. Ты пропустила ужин. — Он делает шаг навстречу.
— Ты ждал меня к ужину?
— Как и каждый вечер, когда не спускаюсь в главный зал. — Каэлис едва заметно улыбается: — Это вопрос простой учтивости.
— Учтивости? И это мне заявляет мужчина, который до одури трахал меня на парте, но так и не соизволил довести до конца? — Я скрещиваю руки на груди.
Он делает ещё один шаг, вторгаясь в моё личное пространство: — Не то чтобы не соизволил… Но сделай я это, ты бы сейчас здесь не стояла, не так ли?
— Каэлис. — От того, как я произношу его имя, он замирает на месте. — Это было так давно, что я даже не держала это в мыслях, когда шла сюда сегодня. И к тому же я всё равно пришла бы к тебе, так или иначе.
— Знаю, — отвечает он.
Правда ли знает? Я вглядываюсь в пустоту его тёмных глаз: — Каэлис, секс с тобой чертовски хорош. Безупречен. Я могла бы даже похвастаться им, вздумай я кому-то растрепать, — чего я, разумеется, делать не собираюсь.
— Можешь продолжать расписывать мне, насколько я восхитителен. — Он чуть откидывает голову, в глазах вспыхивают искры веселья. Но за ними кроется нечто большее. Тень прежней неуверенности всё ещё не покинула его.
Я тихо смеюсь и беру его за руку: — Если бы я жаждала только хорошего секса, я могла бы найти его когда угодно. Одним лишь восхитительным членом тебе меня здесь не удержать.
Он с трудом сглатывает и кивает.
Я спинным мозгом чувствую его неловкость и, вместо того чтобы добивать эту тему, даю ему передышку: — И где же она? — Я окидываю взглядом диваны; пусто. Значит, в кабинете.
Стоит мне приоткрыть дверь, как маленький чёрный пушистый клубок вскидывает голову, блеснув золотыми глазами в свете лампы. Присс поднимается, сладко выгибая спину дугой и вонзая когти в обивку козетки, которая весь прошлый год безраздельно принадлежала мне.
Я пересекаю комнату и тут же зарываюсь пальцами в её шерсть.
— А, так вот какова истинная причина твоего прихода. А я-то, глупец, решил, что это ради меня. — Каэлис небрежно приваливается к дверному косяку.
— Прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз чесала Присс подборок.
— Она просила передать, что за пропущенные почёсывания набежали изрядные проценты.
— В таком случае мне следует начать выплату долга немедленно. Иначе как я потом расплачусь? — Я с усмешкой оглядываюсь на него через плечо.
Низкий, тёплый свет окутывает его мягким ореолом. Резкие черты лица сглаживаются, а выражение теплеет в искренней, нежной улыбке. Сомневаюсь, что многим доводилось видеть такого Каэлиса.
Мы словно играем в то, что всё нормально. И я не хочу прекращать эту игру. Наверное, именно поэтому я так долго избегала сюда приходить. Я знала, как до пугающего легко рядом с ним забыть обо всех тревогах. Почувствовать себя в безопасности в этих роскошных покоях и позволить грузу внешнего мира хоть на каплю отпустить узлы напряжения в плечах.
— У меня есть предложение, — нарушает он тишину. — Почему бы тебе не занять своё привычное место? Она будет только рада. А у меня скопились дела. Я велю принести нам поесть.
Очевидно, Каэлису тоже по душе эта игра.
— Если только ты не пришла сюда с иными намерениями? — Он вопросительно выгибает бровь: — Потому что я с превеликим удовольствием доведу до конца то, что начал несколько недель назад.
— Тихий вечер звучит заманчиво, — мягко отзываюсь я. И добавляю, пустив в голос нотку кокетства: — А там посмотрим, куда нас заведёт эта ночь.
Я устраиваюсь на своём привычном месте, и вечер приобретает едва ли не сновидческий окрас. Каэлис предоставляет мне полную свободу копаться в его кабинете, пока сам отлучается за лёгким ужином. Я лихорадочно выискиваю хоть малейшую зацепку о чернильных смесях. Пока Присс сворачивается клубком у меня под боком, Каэлис занимает своё обычное место за столом — сосредоточенный, настолько погружённый в работу, что даже не замечает, с каким бесстыдным восхищением я любуюсь прядью волос, спадающей ему на глаза.
Строчки в книге расплываются, и я тру глаза, прежде чем снова уставиться на исчёрканные заметками и набросками листы. Это какая-то безумная мешанина из наполовину забытых линий, которым учила меня мать, и записей, лишённых всякого смысла; я пытаюсь читать между строк, чтобы отыскать там то, чего, возможно, никогда и не было. Осторожно, чтобы не потревожить Присс, я меняю позу и бросаю взгляд на Каэлиса.
На этот раз он перехватывает его.
— В чём дело? — спрашивает он, едва заметно нахмурившись, уловив мою тревогу.
Я колеблюсь, а затем захлопываю раскрытый фолиант: — Неужели во всей Академии не осталось больше ни единого упоминания о карте Мира или карте-сосуде? — Я всё ещё цепляюсь за надежду найти прорыв.
— Если и осталось, я его не нашёл. — Он качает головой.
— Способен ли Мир бесследно стирать знания?
— Ты боишься, что мой отец уничтожил все следы Мира, дабы предотвратить её повторный призыв кем-то другим.
— А разве это не разумный страх?
— Разумный, не спорю. Но, насколько я могу судить, исходя из тех жалких крох знаний, которыми я обладаю, карта Мира скорее перекраивает, чем стирает. Это перетасовка старой колоды, а не написание новых карт или изъятие старых. К тому же есть вещи незыблемые — как, например, Старшие Арканы. Их всегда будет двадцать, хотя то, кем именно они окажутся, может измениться при воплощении Мира.
Я обдумываю его слова, вспоминая предостережение Элорин о природе моего собственного Аркана. — Точно так же, как Колесо искажает нити судьбы. Когда Бристара… — Я давлюсь словами и сглатываю подступивший к горлу ком. Каэлис терпеливо ждёт. — Когда она погибла, её убила карта, которая предназначалась мне. Колесо не помешало Равину разыграть её, оно лишь изменило цель и исход удара.
Каэлис на мгновение задумывается, а затем одобрительно кивает: — Что-то в этом роде. Весьма здравое рассуждение, учитывая, что Колесо и Мир дёргают за схожие нити рока — просто Мир несоизмеримо могущественнее.
— Или как та крепость, — продолжаю я, стремясь убедиться, что всё поняла верно. — Она стояла здесь и прежде, поэтому никуда не исчезла после того, как мир был перекроен. Но изменилась её история — мы больше не помнили её как столицу недавнего королевства, а стали считать древними руинами.
— Да. — Он снова опускает взгляд на разложенные по столу бумаги, внезапно демонстрируя крайнюю поглощённость работой. Очевидно, что ему претит этот разговор, и я догадываюсь, почему.
Поэтому, продолжая давить на него, я чувствую лёгкий укол совести. — Но, быть может, раз какие-то свидетельства существования королевства Ревисан сохранились даже после перекройки мира, в связанных с ним архивах тоже могло что-то уцелеть?
— В наследии Ревисана нам не найти никаких ответов, — бормочет он, так и не подняв глаз.
Я не сдаюсь: — Ты знаешь о моей семье всё, Каэлис. Я хочу знать о твоей.
— Уж поверь, ты знаешь о моей семье более чем достаточно. — Он кривится в усмешке, но она выходит донельзя натужной.
— Твоя мать была королевой Ревисана, верно? — Это дерзкое заявление заставляет его оцепенеть. В глубине его зрачков на миг вспыхивает паника, сменяясь глухой, непонятной мне яростью. — Твой отец использовал её, чтобы добраться до Мира, а затем убил и присвоил её трон себе.
— Эти слова в лучшем случае безумие, а в худшем — государственная измена, — шепчет он.
— Но разве я не права? — бросаю я вызов. Это было одним из последних откровений, которыми поделилась со мной Бристара перед смертью: «Он последний отпрыск королевской крови Ревисана».
— С чего ты вообще это взяла? — Тот факт, что Каэлис даже не пытается отпереться, говорит мне обо всём лучше любых признаний. И теперь моё любопытство разгорается лишь сильнее.
— Я видела её портрет. — К счастью, у меня наготове оправдание, не впутывающее ни Бристару, ни Хранителей Мира: мне меньше всего хочется навлекать на них его гнев, да и Каэлису явно претит мысль о том, что чужаки полощут его сокровенные тайны. — На нём изображён твой отец — куда моложе, но безошибочно узнаваемый, — подле неизвестной мне королевы. Но именно она восседала на троне и несла на челе венец. — Я замолкаю, выжидая, сделает ли он шаг или проронит хоть слово, но принц хранит ледяное молчание. И тогда я добавляю тише, мягче: — У тебя её волосы.
Он замирает, и в его глазах на кратчайшее мгновение отражается неприкрытый ужас. Затем, не проронив ни звука, он срывается с места. Резким шагом выходит из кабинета.
Присс возмущённо мяукает, едва не свалившись с козетки, когда я рывком вскакиваю следом. Я бегу за ним в попытке не отстать. Двери захлопываются прямо перед моим носом, пока я пробиваюсь сквозь них — не потому, что он пытается выставить меня вон, а лишь от стремительности и яростной целеустремлённости его шагов. Дверь в гардеробную, которую Ревина заперла на замок много месяцев назад, распахнута настежь. Каэлис стоит внутри: он достаёт из самой глубины тот самый портрет и водружает его на одинокий крюк в стене. Я невольно ловлю себя на мысли: уж не ждал ли этот крюк именно эту картину… не для тех ли редких ночей он здесь вбит, когда Каэлис приходит в темноте любоваться ею?
С его губ срывается протяжный тихий вздох, словно окаменевший узел напряжения между его лопатками наконец распустился — теперь, когда он может разделить память о ней с кем-то ещё.
Когда он оборачивается ко мне, их сходство предстаёт неоспоримым, пугающим. Сходство, которого, как я теперь понимаю, Равин лишён напрочь. Должно быть, его отец держал нынешнюю королеву в тайных любовницах, заранее зная, что прирежет законную венценосную супругу. Боль затапливает глаза Каэлиса. Но за ней я явственно читаю и облегчение, звучавшее в его вздохе. Наконец-то он может перестать в одиночку нести груз своей тайны.
— Я не лгал тебе, — глухо роняет он. — Он действительно убил её.
— Я верю тебе. — Я переступаю порог, погружаясь в пыльный полумрак гардеробной. Нас разделяет всего несколько шагов. Но кажется, будто между нами пролегла бездна целых миров. — Но… солгал ли ты мне, когда сказал, что не станешь использовать Мир, дабы вернуть её к жизни?
Секунда колебания. И эта пауза кричит громче любых признаний. Словно он пытается убедить в этом не столько меня, сколько самого себя.
— Я бы поняла, — произношу я мягко. — Уж кому-кому, а мне ли не понять твоего желания вернуть её.
— Я знаю. — Каэлис слегка меняет позу, чтобы лучше видеть полотно. Он смотрит на свою мать с такой бездонной тоской и обожанием: — Но я не могу.
«Не могу»? Не «не стану». Не «не хочу». А именно «не могу».
— Я не потерплю то чудовищное порождение, которое состряпает карта Мира — только лишь ради того, чтобы оно рисковало развеяться прахом, пожелай кто-то переписать реальность вслед за мной. Это была бы не моя мать. Лишь то, чем эта проклятая карта сочла бы её для меня. Мешанина из сырой магии. Химера. Пустотелое чудище, способное существовать лишь в границах этого нового мира. Призрак, который истает, словно печной дым на ветру, стоит кому-то загадать новое желание — потому что она с самого начала не была настоящей. — Он медленно переводит взгляд на меня и едва слышно шепчет: — Прости меня.
Прости, что позволил тебе лелеять напрасную надежду. Прости, что не сказал этого прямо и сразу в прошлом году, когда мне нужна была твоя помощь в охоте за Миром. Я без труда дорисовываю в мыслях всё то, что скрывается за этими двумя словами.
Я искренне полагала, будто уже похоронила надежду воскресить мать силой Мира — я заставляла себя смотреть в будущее. И всё же сейчас… внутри всё саднит и ноет от мысли, что это физически невозможно. Что даже если я захочу повернуть назад, у меня нет этого выбора. Мама, Бристара, Джура… Всё, что было отнято у меня, невозможно вернуть назад — даже силой величайшей из магий. А сумей я сотворить это — передо мной предстанет лишь фальшивая, картонная маска.
— Выходит, по-твоему, никто из нас не «настоящий» после розыгрыша карты Мира? — Неподдельное любопытство просачивается в мой голос.
— Разумеется, мы настоящие. — Он заминается, мучительно подбирая слова: — Мы существовали в прежнем мире; мы продолжим жить и в следующем. Но если мы погибаем… если нас выдёргивают обратно в жизнь… Откуда берётся эта душа? Где куётся её сосуд? Будет ли эта душа той же самой, что и прежде? Или она окажется лишь слепком, представлением о том, какой она могла быть — должна была быть — в глазах того, кто загадал желание? Будут ли её воспоминания подлинными? И останутся ли подлинными наши?
— А разве это имеет значение? — Я преодолеваю разделяющее нас расстояние и беру его за руку. Каэлис продолжает неотрывно вглядываться в портрет, полный немой тоски. — Если бы ты мог получить её, сжать в объятиях вновь — неужели это имело бы значение?
— Для меня — имело бы. — Он медленно кивает: — Мне не довелось узнать её при жизни, но мне хочется верить, что она была женщиной, которая желала бы видеть этот мир движущимся вперёд. Что она ни за что не согласилась бы стать бессмысленным порождением чар, а хотела быть живой.
— А чем вообще является каждый из нас, если не воплощением магии? Что ещё есть жизнь?
Даже тень веселья на его лице сейчас кажется бесконечно печальной: — Как философски с твоей стороны.
— Как именно работает желание Мира? — спрашиваю я в лоб, не желая тешить себя ложными надеждами на то, что намереваюсь сотворить с его силой, пока не пойму всё до мельчайших крупиц.
— Когда двадцать золотых Старших собираются воедино у купели Мира и пред ней предстаёт готовый сосуд, Мир напитывает его своей мощью — поселяется в нём, если угодно. И тогда, как и любую другую карту, её можно разыграть, — объясняет он. Я благодарна ему за то, что он не увиливает от ответа, пусть даже в общих чертах мне всё это известно. — Стоит сотворить заклятие, как заклинатель получает право на одно-единственное желание, и оно может быть абсолютно любым. Мир истолкует это желание и изогнёт ткань сущего под новый замысел.
— Но как твоему отцу удалось выстроить всё это? — Я обвожу широким жестом комнату вокруг нас, а затем указываю на портрет: — Слишком много перемен для одного желания.
— Некоторые утверждают, будто всё дело в намерении — в первоначальном видении заклинателя, сплетающемся с тем, как судьба истолкует этот замысел.
— Карта Мира разумна?
— Возможно. А быть может, это сила, непостижимая для нашего разума — не обладающая сознанием в привычном смысле, но выходящая за пределы человеческого восприятия, — рассуждает он. — Пожалуй, этот вопрос лучше задать твоим друзьям из Хранителей Мира. Уж они-то кичатся обладанием подобным знанием.
Его взгляд вновь соскальзывает к портрету.
— Если твой отец хладнокровно убил её ещё до сотворения Мира, чтобы вычеркнуть её из новой реальности… почему же память о ней всё ещё жива в этом мире? — шепчу я, будто приглушённый тон способен сделать этот вопрос менее мучительным.
— Кто знает. Быть может, отцу требовалось осязаемое напоминание о собственном триумфе. Или таково было своенравное решение самого Мира при воплощении его воли. — Он замирает на один протяжный удар сердца: — Какова бы ни была причина, я благодарен судьбе за эти жалкие обломки прошлого. Счастлив, что в этом мире всё ещё сохранились частицы её памяти. Ведь это единственное, что у меня когда-либо останется от женщины, которую мне следовало знать прежде, чем он вырвал её из моих рук.
Я стою на самом краю душевной бездны. На той невидимой грани, где обрывается моя боль и начинается его собственная. То, через что прошёл он, пугающе созвучно моей судьбе — и в то же время кажется далёким, как иные миры. Мою мать тоже безжалостно отняли у меня. Но я помню её улыбку, её родной запах; я всё ещё способна заставить память воскресить звук её голоса. А Каэлис?.. Он никогда не знал тепла материнских рук. И всё же он не станет пытаться воскресить её из небытия. Он предпочтёт нести это бремя до конца, но не опустится до поиска утешения в руках фантома.
Значит, он не лгал. Всё это чистая правда — каждое слово, когда-либо сорвавшееся с его губ. О карте Мира, о его замыслах, о том, ради чего он стремится завладеть ею…
Каждое сомнение, грызшее меня на его счёт, наконец окончательно, без остатка обращается в прах. Он был искренен — честен со мной с самого начала. А чем отплатила ему я? Притворством. Ложью. Я с трудом сглатываю вязкую слюну, словно это способно помочь переварить разъедающее изнутри чувство вины.
Впусти людей к себе в душу, Клара. Вся эта боль, вся эта бесконечная грызня за выживание имеют хоть какой-то смысл лишь тогда, когда в конце пути тебе есть за кого бороться.
Без единого слова я поднимаю руку, и мои пальцы медленно скользят по краю его щеки, очерчивая острую линию скулы и челюсти. Я плавно притягиваю его лицо к себе. Каэлис не сопротивляется.
Наши губы встречаются. Мягко. Даже сладостно. Его ладони властно обвивают мою талию, прижимая меня ближе к своему телу.
— Останься сегодня ночью со мной, — хрипит он прямо мне в губы.
Не раздумывая ни секунды, я выдыхаю: — Да.