— Ты пожертвовал будущим, в котором применяешь Мир, — шепчу я.
— Куда большим, чем просто этим, Клара… — Он покачивается, словно вот-вот рухнет без сил. Я не убираю ладоней, удерживая его. — Будущее, от которого я отказался… — Его голос затихает, надламывается и пропадает вовсе. В глубине его глаз бушуют чувства, которых я прежде никогда в нем не видела. — Оно было нашим.
Весь мир накреняется.
— Нашим? — Каэлис кивает. Я с трудом нахожу слова. С трудом дышу. Целый мир, который мог бы существовать, комом застревает у меня в горле. — Ты пожертвовал будущим… со мной?
Он кивает снова. Едва заметное движение — и почва уходит из-под моих ног, опрокидывая мир. Колени подкашиваются, но я заставляю себя стоять прямо. Теперь уже я цепляюсь за него в поисках опоры, вместо того чтобы поддерживать его. Каждая мысль рвется, будто расплетающийся гобелен, и я не успеваю ловить ускользающие нити.
Я уже рисую его в воображении — то, что могло бы быть. Тысячи возможностей, дорог и несбывшихся снов.
Я представляю нас. Представляю совершенно иную жизнь для себя. Мир, в котором единственной болью, ведомой мне, была бы тоска по любимым людям, когда их нет рядом, а не мука их потери в пыточных застенках или в кошмаре преждевременных смертей. Я пытаюсь проглотить давящий ком в горле. Моя рука вздрагивает и соскальзывает с него; она уже падает вниз, когда он перехватывает ее, сжимая мои пальцы в своей ладони.
— Ты лжешь. — Но даже произнося это, я знаю: он не лжет. То, как он смотрит на меня… то, как я сама это чувствую — будто нечто, дремавшее в самой глубине моей души, наконец встало на законное место. — Это… Ты… Ты не можешь просто…
Мысли и слова путаются в тугой узел. Каждая секунда его молчания невыносима, безжалостна.
Наконец он заговаривает, и его голос звучит едва громче дыхания:
— Я видел его, Клара. Ту жизнь, которая могла быть нашей. Жизнь, где мы сами вершили свое будущее — где арканисты были свободны, учились тому, чему хотели, были теми, кем желали быть. Будущее, где мы стояли бы плечом к плечу, ты и я, и правили. Я видел всё. И он заставил меня уничтожить это собственными руками.
Править? Мне? Я не способна даже произнести это вслух. Эта мысль слишком чужда; с тем же успехом она могла бы прозвучать на неведомом мне наречии, которое я не в силах разобрать.
— Я… — Я качаю головой, чувствуя, как глаза обжигает слезами, природы которых я не могу объяснить.
— Знаю, ты, скорее всего, мне не веришь.
— Я верю. — Я едва не давлюсь этими словами.
Ладони Каэлиса ложатся на мое лицо; большие пальцы смахивают слезы, которые упорно отказываются падать.
— Если ты хочешь увидеть, я мог бы показать тебе. — Слова звучат ласково, словно он слишком тонко понимает источник моей боли. — Так было бы проще всего.
— Ты имеешь в виду Шестёрку Кубков? — Это единственная карта, которая приходит мне на ум в таком ключе.
— В лучшем случае она ненадежна, да и всей картины ты бы не увидела. — Он прекрасно знает, почему я отношусь к этой карте с опаской.
— Как тогда?
Каэлис медлит, и что-то в его молчании заставляет мое сердце сжаться от дурного предчувствия.
— Никакой Малый Аркан не способен вместить в себя всё то, что произошло в тот день, когда меня поставили перед Чашей. — Значит, остается только Старший Аркан. Но я ума не приложу, какой именно… — Повешенный.
— Нет. — Я резко вырываюсь из его объятий, и он отпускает меня. Я делаю два шага назад, жадно глотая воздух, чтобы сделать полноценный вдох. Я почти физически ощущаю магию Повешенного, оставшуюся на мне с тех пор, как Эза применил ее в прошлом году, — будто она навечно выжжена на коре моего мозга. — Эта карта не для воспоминаний, она для кошмаров.
— Так быть не должно. — Каэлис сохраняет ледяное спокойствие, словно пытаясь стать несокрушимым якорем в бушующих волнах моей паники. — Карта запирает сознание жертвы в ментальной тюрьме.
— Я слишком хорошо знаю, что она делает, и с меня довольно тюрем на всю оставшуюся жизнь, благодарю покорно.
Он пропускает мою колкость мимо ушей:
— Но эту «тюрьму» создает тот, кто накладывает чары. Ей вовсе не обязательно быть пыткой. Она может стать блаженством. Или… моими воспоминаниями.
— Верховная Жрица, — торопливо бросаю я, выпрямляясь, будто пытаясь нащупать равновесие. — Она ведь позволяет заглянуть в чужой разум, разве нет?
— Позволяет. Но лишь ради конкретных вещей. Нам понадобилось бы несколько карт Верховной Жрицы, чтобы ты смогла уловить всю картину, да и тогда события не развернулись бы перед тобой с той же отчетливостью. Верховная Жрица — это словно беглый пересказ отдельной главы, а не сама глава и уж тем более не вся книга. — Его слова сходятся с тем, о чем упоминала Элорин во дворце: она использовала свою карту лишь для того, чтобы уловить «отголоски» того, что таилось в наших с королем сердцах.
— Я… — Я в тупике, и он это видит.
— Повешенный — наш единственный верный путь.
Я обнимаю себя за плечи, будто пытаясь удержать в целости возведенные вокруг себя стены.
Каэлис снова сокращает разделяющее нас расстояние. Его руки замирают в воздухе, прежде чем бережно опуститься на мои плечи. Я качаю головой и отвожу взгляд. Он ждет, позволяя моему судорожному, рваному дыханию выровняться.
Наконец, собрав остатки самообладания, я поднимаю глаза на него. Принц тянется вперед и убирает прядь волос мне за ухо. Его костяшки пальцев мягко скользят вниз по моей щеке.
— Доверься мне. Ты должна это увидеть — должна знать всё без остатка, чтобы не осталось места для сомнений. И я скорее уничтожу самого себя, чем причиню тебе боль. — Его голос тих, в интонациях звучит едва ли не мольба. Каэлис приказывает, требует, подавляет. Он правит с абсолютной властностью принца и директора. Но мольба?
Я тяжело сглатываю ком в горле и киваю.
Он выжидает секунду, словно проверяя, не отступлюсь ли я от своего решения. Дает мне передышку, чтобы я успела передумать и сбежать. Я не двигаюсь с места.
Халазар разрушен. Эза мертв, как и его отец. Захоти Каэлис причинить мне вред, он мог бы сделать это тысячу раз. Но он ни разу этого не сделал. Ни разу этого не сделал, — твержу я себе.
Его ладонь скользит вниз по моей шее, по плечу и руке, пока его пальцы не переплетаются с моими. Каэлис мягко тянет меня за руку, увлекая за собой в кабинет, прямо к письменному столу. В запертом ящике хранится внушительное собрание карт Старших Арканов — поразительно для человека, который сам не является Старшим Арканом и не способен применить ни одну из них без предварительного благословения Иерофанта.
К слову об этом…
— Тебе нужно, чтобы я применила для тебя Иерофанта? — Я предполагаю, что в этой стопке наверняка найдется пара таких карт.
— Нет, на меня наложили его заклятие некоторое время назад, и я еще не израсходовал это благословение.
Достав Повешенного, он выводит меня из кабинета и ведет к своей постели. Не разжимая переплетенных пальцев, он помогает мне лечь. Окружающий мир приобретает зыбкую, сновидческую плоть, словно я уже нахожусь под действием некоего дурмана. Ореол света вокруг лампы кажется чуть теплее. Тени по углам сгущаются, становясь темнее и глубже. Сверкающие огни Города Затмения на горизонте, где сгущаются сумерки, вспыхивают всё ярче.
Каэлис склоняется надо мной и нежно целует в губы. В этом поцелуе — обещание покоя. Еще одна немая просьба о доверии, окутанная неприкрытым благоговением.
Наконец он отстраняется и устраивается на постели позади меня. Я откидываюсь назад, опуская голову ему на колени, словно ягнёнок, ведомый на заклание. Ритуальное жертвоприношение: эта постель — его алтарь, а он — мой бог.
Мне следовало бы сгорать от ужаса. И всё же под действием какого-то гипнотического наваждения я абсолютно спокойна. Всё, что я вижу, — это он. Завеса его темных волос, обрамляющая лицо и бросающая густую тень на глаза, подобные двум колодцам бездонной пустоты.
Положив карту мне на середину груди и накрыв ее своими ладонями, Каэлис делает медленный, глубокий вдох.
— Ты готова?
— Готова как никогда.
Магическая волна взрывается внутри. Мир кренится. Стены с бешеной скоростью срываются с мест и уносятся прочь, пока постель проваливается в бездну. Реальность выворачивается наизнанку, схлопываясь сама в себя.
Тепло его ладоней на моих висках — последнее, что я успеваю ощутить, прежде чем низ становится верхом, а верх рушится вниз, и ничто уже не остается прежним.