Свет распускается во тьме. Поначалу зыбкий, подернутый дымкой, но вскоре сквозь нее проступает и обретает резкость новая реальность. Я стою перед Чашей Аркан. Но зал, в котором она находится, совсем не похож на тот, что мне знаком.
Здесь нет ни трибун, ни балкона. Четыре колонны и венчающий их витражный купол на месте, но глухие каменные стены между ними массивны — почти удушающи. Кажется, будто я очутилась в глухом склепе.
По другую сторону Чаши стоят двое мужчин. Юный Каэлис замер напротив своего отца; в его взгляде горит чистейшее отвращение — ненависть столь же слепящая, как языки пламени в Чаше. Король Нэйтор выглядит почти так же, как и тот мужчина, которого я знаю: властный, суровый.
— Чаша всегда стояла здесь; ее невозможно сдвинуть с этого места, словно она вплавлена в сам камень. Зал выглядит иначе лишь потому, что я изменил облик крепости, когда она превратилась в Академию.
Я резко дергаюсь на звук голоса. Каэлис — тот, которого знаю я, — стоит прямо подле меня. Хотя его силуэт кажется не вполне осязаемым. Слегка полупрозрачным. Будто художник набросал контуры, но забыл заполнить их краской.
— Что ты здесь делаешь? — вырывается у меня.
Он смотрит на меня с недоумением и вскидывает брови:
— Это ведь мои воспоминания, куда я тебя впустил. Я применил карту. Почему меня не должно быть здесь?
— Эзы не было рядом, когда эту карту применили ко мне в прошлый раз.
— Разве не было? — Каэлис слегка склоняет голову к плечу.
Я слышала его голос, когда металась внутри видения… Эза спрашивал, как именно мне удается менять мир, в котором он пытался меня запереть. Он был там, дергая за нити, словно кукловод. Он просто не позволял мне себя увидеть.
— Да, — отзывается Каэлис, точно читая мои мысли. — Тот, кто применяет Повешенного, видит всё внутри сотворенного им мира. — Каэлис вновь переводит взгляд на свою былую ипостась и на отца. — Я подумал, что тебе будет легче не оставаться одной, учитывая, насколько происходящее сбивает с толку даже при самых благоприятных обстоятельствах.
— Это на удивление чутко с твоей стороны.
— Меня оскорбляет слово «на удивление», — сухо роняет он.
— Если так, то, может, не стоит давать мне поводов его использовать? — поддразниваю я.
Он пренебрежительно выдыхает в ответ на мою вечную дерзость, но ничего не говорит. В этот миг король Нэйтор приковывает к себе наше внимание: он веером раскладывает колоду, которую только что тасовал, прямо на постаменте Чаши. Прежний Каэлис вытягивает три карты.
Я обхожу Чашу, чтобы разглядеть карты получше, пока их переворачивают. Ни один из мужчин никак на меня не реагирует.
Первая карта — Двойка Кубков. Я не могу сдержать смешок.
— У тебя тоже? — Я перевожу взгляд на знакомого мне Каэлиса.
Он едва заметно опускает подбородок:
— Быть может, то непреодолимое желание уничтожить Двойку Кубков было лишь отголоском памяти о тебе самой из того мира, который мог бы… должен был существовать.
Любые другие вопросы застревают у меня в горле, стоит юному Каэлису швырнуть карту прямо в пламя Чаши. Магическая волна взрывается ослепительной вспышкой. И вдруг мы оказываемся уже не в крепости. Юный Каэлис — едва ли старше того восемнадцатилетнего юноши, что только что стоял перед Чашей, — неспешно шагает по улицам Города Затмения.
На нем одежда куда проще той, в которой он появлялся, когда мы навещали Твино и Рена в городе. Ни жилета, ни шейного платка. Ни запонок, ни тяжелого камзола с серебряным шитьем. Простые шерстяные штаны глубокого синего оттенка и небеленая льняная рубаха, свободно свисающая с его сухощавого стана. Волосы лежат свободнее, чуть растрепаннее, чем он носит сейчас. Глаза не такие запавшие, но в них плещется все та же застарелая тьма.
Стоит ему свернуть за угол, как на меня накатывает острое чувство узнавания. Я знаю это место. Я знаю лавку, в которую он входит, ведь я проходила мимо нее бесчисленное множество раз по пути в Клуб Звёздной Судьбы. А внутри… я. Вернее, иная версия меня. Шестнадцатилетняя девчонка яростно спорит с приказчиком.
— Да я точно помню, что она была при мне! Наверняка какой-то мелкий воришка срезал ее в толпе! — Прежняя я, которой никогда не суждено было стать настоящей, хлопает по карманам и одежде в поисках броши, которой там нет и в помине. Еще до появления Академии клановые арканисты носили броши с клановыми печатями, подтверждавшие право покупать и сбывать арканные товары. Нэйтор всегда держал магию в ежовых рукавицах. — Неужели нельзя сделать исключение хотя бы на один раз?
— Сделай я исключение — и на меня тут же донесут короне, — грубо отрезает лавочник.
— Вот ты где, — бархатно произносит юный Каэлис, понаблюдав за перепалкой всего долю секунды; на его губах играет насмешливая улыбка, которую он даже не пытается скрыть. Этот человек, судя по всему, родился со своим природным высокомерием.
Прежняя я у прилавка резко оборачивается, распахивая глаза до смешного широко, пока он уверенно шагает к ней. Попытка Каэлиса остаться неузнанным с треском провалилась: даже юная я в этой реальности признала его в единый миг.
Юный Каэлис непринужденно подходит к прилавку вплотную к моему двойнику, и его ладонь легко ложится мне на талию — так естественно, словно всегда там находилась. Будто для этого и была создана.
— Я везде тебя ищу.
Моя альтернативная версия дважды беззвучно открывает и закрывает рот, испуганно стреляя глазами.
— Неужели я тогда настолько паршиво умела врать и изворачиваться? — Я тру висок, с неподдельным изумлением глядя на прежнюю себя. А ведь я-то считала, что уже тогда была безупречна в этом деле. Ничто не сбивает спесь быстрее, чем встреча с собственным прошлым лицом к лицу.
— Ты и сейчас в этом не сильна, — ехидно бросает стоящий рядом со мной Каэлис.
— Радуйся, что ты сейчас бесплотен. — Я прищуриваюсь, глядя на него. Нашу перепалку обрывают призраки того, чему не суждено было случиться.
— Простите великодушно, почтеннейший, я послал ее вперед прикупить кое-что из припасов, — с безупречной светской легкостью произносит юный Каэлис, не убирая ладони с моей талии. Даже в этом мире я явно с трудом сдерживаю возмущение от его наглости. Но эта я также понимает, в какой момент разумнее прикусить язык и позволить ему вести игру.
— А вы вообще кто такой? — Лавочник оглядывает Каэлиса с ног до головы, явно решив, что перед ним никто.
— Неужто не признали своего принца? — Каэлис ухмыляется. Глаза торговца лезут на лоб, челюсть отвисает.
— Не мешало бы извиниться, — требует эта иная я от его имени. Я вижу, насколько ей не по себе от такой близости к принцу. Но она ни на секунду не сбивается с шага. Быть может, я не так уж безнадежна в искусстве плести интриги, как только что подумала.
Стоящий рядом с ней Каэлис самодовольно раздувается от гордости, явно польщенный тем, что его признали и бросились защищать.
Запинаясь и лепеча невнятицу, торговец рассыпается в извинениях. Эти версии нас прежних играют им, как на скрипке. И хотя я более чем уверена, что в этой реальности мы встретились впервые, они держатся так, словно знают друг друга вечность — угадывая каждое последующее движение другого еще до того, как оно сделано, словно в выверенном танце.
Когда юные версии нас покидают лавку, ее руки заняты покупками: две колоды Малых Арканов и мешочек с припасами для нанесения чернил.
Не сговариваясь, они замирают на месте, словно эта сцена была отрепетирована заранее. Глициния оплетает фасад лавки, окутывая нас фиолетовой дымкой и наполняя воздух густым ароматом лета. Я всегда обожала эту лавку именно за это. Мы стоим лицом к лицу — в точности так, как изображают двоих будущих влюбленных на Двойке Кубков.
— Ты ведь прекрасно понимаешь, что мне не положено иметь э… — начинает юная версия меня.
Прежний Каэлис качает головой. С безумной, шальной улыбкой — словно он уже знает, что происходит нечто сродни самой судьбе, — он спрашивает:
— Как тебя зовут?
— Мое имя? — Даже тогда этот вопрос мгновенно заставляет меня насторожиться.
— Ты знаешь мое; всё честно.
Секунда холодного расчета. Вспышка паники. Но эта версия меня — все еще я. Она поступает ровно так, как поступила бы я сама:
— Клара Грейсворд.
— Клара Грейсворд, — медленно повторяет он. С самой первой встречи он смакует мое имя на губах.
— Клара Грейсворд, — повторяет Каэлис рядом со мной — тише, бесконечно нежнее. Одно имя произнесено с жадным любопытством. Другое — с глубокой, щемящей узнаваемостью. Эхо прошлого, которого никогда не было, сливающееся в унисон с будущим.
Я бросаю на него короткий взгляд; требование, высказанное им ранее и оставшееся без ответа, все еще незримо висит в воздухе. Назови мне свое истинное имя. Но он больше не повторяет вопроса.
— Считай свое имя достаточной платой за карты. — Юный Каэлис делает шаг назад.
— И ты правда не попытаешься меня остановить?
— Не сегодня, Клара. Может, в следующий раз — когда я выясню, для чего именно ты собираешься пустить эти карты в ход.
Мой двойник фыркает:
— Ошибаешься, принц. Ты никогда этого не узнаешь. — Она разворачивается и уходит прочь, бросая через плечо с небрежной дерзостью: — В конце концов, удача на моей стороне.
Вот откуда он знал… абсолютно всё. Он знал мое имя. Мой облик. Я до сих пор помню тепло его дыхания у самого уха, когда прямо перед Праздником Огня он прошептал, что удача на моей стороне.
Мое потрясение грубо обрывает голос человека, которого я хотела бы слышать меньше всего на свете.
— Сделай это, — приказывает бестелесный голос короля Нэйтора.
Юный Каэлис моргает. Мир вокруг словно слегка перекашивается — ровно настолько, чтобы краски сделались чересчур ядовитыми и яркими. Очертания соцветий глицинии расплываются, начиная пульсировать.
В этот миг до него доходит, что развернувшееся перед ним видение — не реальность.
— Сделай это, немедленно. — Король Нэйтор неумолим и беспощаден.
Прежний Каэлис колеблется всего долю секунды. Он резко втягивает воздух и задерживает дыхание — словно надеясь, что, оттянув выдох, сумеет остановить само время. Затем, когда легкие уже наверняка жжет нестерпимым огнем, он наконец делает выпад.
Я даже не вздрагиваю, глядя, как стремительный выпад картами юного Каэлиса уничтожает эту иную версию меня. Она яростно сопротивляется — в конце концов, это ведь я, или мой призрак. Но внезапность на стороне Каэлиса, и он бьет без колебаний. И он даже не пытается сдерживать силу, отказываясь от высших карт, как была вынуждена делать я, когда приносила свою жертву Чаше.
Умирающее будущее начинает смазываться, стягиваясь в одну-единственную точку: юный Каэлис, нависший над моим растерзанным телом. Будто невидимая рука гасит фонари, освещавшие эту иллюзию, — словно мы наблюдаем за последними актами театральной пьесы. Одно за другим тают здания, исчезает лавка, всё растворяется в небытии — за исключением нас двоих.
Один последний луч света посреди наползающей тьмы. Одно последнее мгновение, в котором он вглядывается в мое бездыханное тело не со скорбью, а с завороженным восторгом. Словно все тайны мироздания были сокрыты в моей плоти.
А затем всё погружается во мрак.