Проклятье. Я заставляю дыхание оставаться ровным, до предела напрягая каждую мышцу груди и живота. Всё моё тело словно одеревенело, хотя внешне я изо всех сил пытаюсь казаться расслабленной. Никаких резких движений, ни единой трещины на лице.
Скользнув взглядом по пяти золотым картам, я пересекаю комнату и нарочито внимательно их рассматриваю. Каэлис наблюдает за мной, и его лицо холодно, как лед. Ищет ли он на моем лице хоть малейший след обмана?
Неужели он знает? Он не может знать. Не сейчас. Только не теперь, когда я наконец позволила себе поверить, что между нами может вырасти нечто настоящее. Дай мне шанс всё исправить, — умоляю я судьбу.
— О чем именно ты говоришь? — Мой голос звучит выверенно и спокойно.
Каэлис не шевелится. Он продолжает упиваться этим ореолом высокомерия и безразличия, который носит с таким пугающим изяществом. Наконец он выпрямляется, отталкиваясь от диванных подушек, и стучит пальцами по столешнице.
— Одна из этих карт, — негромко произносит он, не указывая, какая именно, хотя я чувствую, что ему всё уже известно, — ложь.
— Что? — Я выдыхаю это слово с потрясением и опускаюсь на диван напротив, словно для того, чтобы разглядеть их получше.
— Неужели ты сама не видишь?
Я хмурюсь:
— Можно мне прикоснуться к ним?
— Сколько угодно. — Он делает небрежный жест рукой, откидываясь назад. Я поднимаю карты одну за другой, прекрасно зная, какая из них поддельная. В конце концов, я сама её создала.
Указав на фальшивку, я приобрету куда больше, чем потеряю. Если он на самом деле не уверен, которая из них подделка, я ему помогу. А если знает — докажу, что способна разгадать это не хуже него. Он знает мои способности; если бы я сейчас не отличила оригинал, это выглядело бы куда подозрительнее. И, быть может, это отведет тень подозрения от меня самой. Ведь тот, кто посмел бы его обмануть, не стал бы столь дерзко тыкать пальцем в собственный подлог, верно?
Нет… больше всего на свете мне хочется быть с ним честной.
— Вот эта, верно? — Я указываю на Смерть.
Он кивает.
— Но как… — Я позволяю вопросу повиснуть в воздухе. Это начало слишком многих вопросов сразу.
— Я отнес их к купели Мира. — Его пальцы стискивают спинку дивана так, что белеют костяшки — единственная крошечная трещина на его бесстрастном фасаде.
— Ты отнес их туда? Даже зная, что тебе всё еще не хватает карты, чтобы призвать Мир? — Он ни за что не заставил бы Арину нанести чернила на карту прямо сейчас. Только не в её нынешнем состоянии. Он даже не знает, где она прячется. — Зачем?
— Я хотел убедиться, и теперь я рад, что сделал это. Все они вспыхнули сиянием, когда легли в положенные ячейки купели… кроме одной. — Его глаза опасно сужаются.
Комната вмиг становится тесной, крошечной. Остались только он и я. Всё остальное перестает существовать. Я все еще с трудом преодолеваю давящую тяжесть в груди, чтобы сделать каждый скудный глоток воздуха.
— Меня удивляет, что ты не заметила подделки, когда крала их, — говорит он тоном, в котором невозможно прочесть ни единой эмоции.
— Та ночь выдалась… чересчур безумной.
— Верно. — Его челюсти сжимаются, но затем он шумно выдыхает, качает головой и поднимается с дивана напротив меня. — Тот, кто сотворил эту фальшивку, знал свое дело. Признаю, меня провели. Но твой глаз, полагаю, сразу распознал обман.
— Работа исключительная, — осторожно соглашаюсь я.
Каэлис развеивает любые мои сомнения, пересаживаясь ко мне. Диван мягко проседает под нашим весом.
— Подозреваю, это дело рук Мага.
Я едва не растекаюсь по сиденью: каждая мышца в моем теле расслабляется в единую секунду. То, что он даже на миг не заподозрил меня, делает мой обман еще невыносимее.
— Думаешь, за картами охотится кто-то еще?
— Нет… я думаю, мой отец окончательно поддался паранойе, а брат слишком умело дует ему в уши.
— Равин?
— А кто еще? Уж точно не мой младший брат. — Каэлис издает короткий, лишенный всякого веселья смешок. Но я вспоминаю Нэйтора и самого юного принца во дворце. Король говорил с этим мальчишкой скорее как с наследником, чем со вторым запасным… — Равин годами помогал отцу следить за Старшими Арканами — по крайней мере, за пределами Академии. Он наверняка внушил отцу мысль держать подделку среди подлинников. Разделить их ради безопасности. В этом столько смысла; я круглый глупец, раз не понял этого раньше.
— И раз это карта Смерти… участие Равина в подлоге более чем логично. — Слова отдают горечью на языке. Не верится, что я утешаю Каэлиса, пока сама же его предаю.
Признайся ему. Тот же самый внутренний голос, что звучал неделями ранее, когда я прятала перевернутую карту в карман, возвращается вновь. Но к чему приведет мое признание, кроме как воскресит воспоминание о том, как мало я ему доверяла? Какой толк выпячивать мой былой обман, если сейчас это уже не имеет значения и я способна найти способ всё исправить тайком от него?
— Значит, ты полагаешь, что настоящая Смерть у Равина? — спрашиваю я взамен, уступая собственной трусости. Мне нужно, чтобы он пришел к определенным выводам, — это позволит мне выпутаться из паутины, не разрушив то хрупкое доверие, которое мы успели выстроить. Доверие, которое я хочу сберечь.
— Возможно… Но нам придется действовать предельно осторожно. Он охотится за тобой, так что любой шаг буду делать я, а не ты. Я не позволю ему подобраться к тебе.
— Если это слишком опасно для меня, то для тебя опасно не меньше. — Я сохраняю внешнюю невозмутимость. — Позволь мне обратиться к Хранителям Мира, чтобы они занялись поисками.
— Ты уже доверяешь им? — Его брови взлетают вверх.
Я сама поражаюсь тому, что не лгу, отвечая:
— Да. Они это заслужили.
Каэлис отводит взгляд. Сама мысль о доверии к ним причиняет ему видимый дискомфорт. Моя ладонь ложится ему на колено, и я склоняю голову, пытаясь поймать его взгляд.
— Во многом я всё еще отношусь к ним с подозрением, но при этом верю им.
Из его груди вырывается звук — нечто среднее между фырканьем и недоверчивым смешком, — пока он упорно отводит от меня глаза:
— Примерно так же, как и ко мне?
— Я верю тебе. — Это заставляет его взглянуть мне в глаза. — Я верю тебе, — повторяю я с нажимом. Сказать это оказывается легко — куда легче, чем я когда-либо могла вообразить. — Мы в этой битве вместе, и мы победим.
Он едва заметно кивает и молчит. Интересно, лишило ли его дара речи это признание?
— И Хранителям Мира я тоже верю. С их поддержкой Грегор уже проник не в одно убежище Равина, разыскивая семью Сайласа… Я могу обратиться к нему напрямую, если ты не веришь Хранителям. Если золотая карта Смерти у Равина, Грегор непременно её найдет, я уверена.
Каэлис тихо вздыхает:
— Что ж, пусть будет так.
Я сжимаю его колено, даже не пытаясь скрыть накатившее облегчение:
— Вот и хорошо. Я поговорю с ними, и мы во всем разберемся. Не успеешь оглянуться, как я принесу тебе подлинную карту. — Грегор прикроет меня, если дело примет дурной оборот. И тогда всё будет выглядеть так, словно ничего этого не происходило. Я смогу стереть свой промах прежде, чем он станет бедой.
— Славно. Раз с этим покончено… — Каэлис заправляет прядь моих волос за ухо и ласкает щеку кончиками пальцев. — Скажи мне, почему ты так увивалась вокруг Лиама на том вечере? — То, как звучит его вопрос, наводит меня на мысль: уж не это ли было истинной причиной его вызова?
— Я помогала Лурен. — Неужели он ревнует? Это выглядит почти трогательно.
— Зачем?
— Неужели я не могу просто помочь ученице и старому другу?
— Можешь, но я прекрасно знаю этот блеск в твоих глазах, когда ты замышляешь интригу.
— Справедливо. — Я прижимаюсь щекой к его теплой ладони, позволяя векам на миг отяжелеть. — Ты слишком хорошо меня знаешь.
— И всё же узнать тебя еще ближе — моя единственная одержимость, — шепчет он с придыханием.
Мои глаза распахиваются, и на долю секунды я упиваюсь тем, как он смотрит на меня, заранее зная, что сейчас этот момент рассыплется в прах. Я слишком много лгала этому мужчине; не считая исправления старой ошибки, я больше не стану увиливать от правды, даже если она причиняет боль.
— Лиам знает мое истинное имя.
— Что? — Каэлис резко втягивает воздух сквозь зубы, его взгляд каменеет. Он едва заметно отстраняется.
— У меня есть причины полагать, что у него до сих пор хранятся письма или записки, где оно написано, — объясняю я. — Учитывая, что Равин осведомлен о нашей былой связи с Лиамом, оставлять этот след открытым было бы безумием. Я подослала Лурен, чтобы она нашла их… хотя она сама не знает, в чем их ценность.
— Я могу просто явиться в Клан Звезды, перерезать ему глотку и перерыть все его вещи, пока не найду всё то твое, что он посмел у себя оставить, — ровным тоном произносит Каэлис, и в его голосе сквозит чуть ли не нежность.
— Каэлис…
— Есть лишь один надежный способ заставить человека замолчать навеки, и ты не будешь в безопасности, пока—
— Он нужен нам живым, — жестко обрываю я, осаждая его ледяным взглядом. — Только он знает, где лежат письма. Лурен должна использовать его, чтобы добраться до них.
— Значит, убью его после.
— У него нет ни единой причины выдавать меня кому бы то ни было. Он понятия не имеет о важности моего истинного имени.
— Ты сама сказала: Равин знает, насколько вы были близки. Если у брата появится хоть тень подозрения, что Лиам знает твое имя, он не остановится ни перед чем, чтобы выбить его из него.
Я снова крепче сжимаю его колено, пытаясь удержать его своим прикосновением:
— Всё под моим контролем. Всё в порядке.
— Ты должна назвать свое истинное имя мне.
Мое дыхание перехватывает. В воздухе между нами повисает колючая, режущая тишина. Испытывающая. Терзающая.
— Зачем? — Неужели им движет ревность? В глазах Каэлиса пляшет опасный огонек, заставляющий поверить именно в это. Не просто уязвленное самолюбие из-за того, что я перемолвилась парой слов с Лиамом на приеме, а самая настоящая, неприкрытая ревность.
— Если я буду знать твое имя, я буду знать, на что обращать внимание и к чему прислушиваться. Если выяснится, что Равин проведал его — или кто угодно, кроме Лиама, — я разберусь с ними.
— Устроив кровавую бойню?
— Я действую куда изящнее. — Он пренебрежительно фыркает.
— Ты не можешь просто убивать каждого, кто встает у тебя на пути.
— Сказала женщина, отправившаяся убить Верховного Жреца. — Он насмешливо выгибает бровь.
Я отвожу взгляд, поджав губы, и сквозь зубы бормочу:
— Но я же его не убила.
Каэлис подается вперед, вновь заставляя меня посмотреть на него. Его пальцы мягко обнимают мою щеку:
— Назови мне свое имя. Доверь его мне.
Я верю ему. Правда верю…
Но как я могу пойти против всего, на чем выросла? Хранить истинное имя в тайне было первым уроком, который я усвоила в жизни, и последним заветом матери, который я еще соблюдаю, пока все остальные крошатся в прах вокруг меня.
— Сначала назови свое.
— Ты уже знаешь мое истинное имя.
— Ты был Каэлисом Ревизаном? Или родная мать звала тебя как-то иначе?
Он не отвечает. Стоит упомянуть его настоящую мать, как он поднимается, подходит к камину и замирает, глядя на огонь. Всего несколько шагов — и он словно в целом мире от меня, в совершенно ином времени и месте. Это и есть ответ? Его имя — Каэлис Ревизан.
— Твой брат знает? — Страх ледяной нитью сшивает эти слова. Если Равину известно, Каэлис никогда не будет в безопасности.
— Могу лишь предполагать, что да. — Каэлис вновь переводит взгляд на золотые карты на столе. — Должно быть, именно поэтому они и подложили фальшивку сюда. Они знают, что у меня есть все причины призвать Мир.
Вместо того чтобы продолжать разговор о подделке, я спрашиваю:
— Но если это так, зачем они поставили тебя во главе Академии? Зачем оставили тебя здесь, где находится купель Мира? — Чем больше я размышляю об этом в контексте всего, что мне известно, тем меньше в этом смысла. — Зачем вообще позволили тебе вернуться сюда — в замок, принадлежавший твоей матери, где ты неизбежно нашел бы свидетельства её существования, не стертые при пересоздании мира? — Даже если Равин не знает обо всем прошлом Каэлиса, его отец знает наверняка. — Зачем подпускать тебя к Старшим Арканам, прекрасно зная, что у тебя есть все поводы перестроить этот мир заново?
— Мой отец куда глупее, чем пытается казаться, — сухо роняет Каэлис.
Мой насмешливый выдох разносится по комнате. Я поднимаюсь на ноги, всем своим видом выражая недоверие. Он пожимает плечами с едва заметной усмешкой, за которой, я знаю, прячется лишь глухая броня. Я смериваю его испепеляющим взглядом за саму попытку выставить этот щит против меня, качаю головой и подхожу к камину.
— Твой отец далеко не глуп, Каэлис. — Я говорю, приближаясь к нему шаг за шагом.
Он продолжает не отрываясь смотреть на пляшущие языки пламени:
— Он совершал свои ошибки.
— Не сомневаюсь, но ни одна из них не помешала ему перекроить целый мир ровно так, как ему заблагорассудилось. — Я останавливаюсь вплотную к нему. Наши тела так близко, что едва не касаются друг друга. Внутри все ноет от желания обнять его. Но я сдерживаюсь. Этот разговор должен состояться без дурмана дрожи, что пробегает под кожей от близости.
— Он считает меня верным.
— «Остуди пыл моего сына, умерь его дерзкие амбиции», — негромко произношу я, не двигаясь с места.
— Что?
— «Я знаю, кто мой сын на самом деле». — Я повторяю слова Нэйтора. — Он сказал, что только я могу быть рядом с тобой — что я способна «умерить» твои амбиции. — Я снова перевожу взгляд на Каэлиса. На его лице невозможно ничего прочесть. Пустота в его темных глазах никогда еще не казалась столь бездонной; в них каким-то чудом не отражаются даже отблески каминного пламени. — Вот что твой отец сказал мне, когда мы танцевали на балу в честь Праздника Кубков. И нечто похожее он повторил в Очаге Судьбы.
Ярость исходит от него тяжелыми, осязаемыми волнами. Его кулаки сжаты и едва заметно подрагивают. Желваки на скулах ходят ходуном от того, с какой силой стиснуты зубы. Подобное бешенство у него вызывали разве что упоминания о Клане Отшельника.
— Это не слова слепца или глупца, Каэлис. Он в точности знает, кто его сын. — Честно говоря, удивительно, как он вообще сохранил тебе жизнь. Но эту загадку я оставлю на потом. Я способна распутывать лишь один клубок за раз. Я вглядываюсь в его застывшее, замкнувшееся лицо. Он так отчаянно пытается что-то скрыть, что лишь делает это очевидным. — Почему он поставил тебя во главе Академии? Почему именно тебя?
— Он не мог отдать её в руки Равина — тот слишком занят ролью наследника. А наш младший брат — не арканист. — То, с каким холодным равнодушием Каэлис чеканит эти слова, выдает его с головой: он и сам знает, насколько нелепо звучит это оправдание.
— В его распоряжении преданные и могущественные арканисты кланов по всему Орикалису. Зрелые, опытные наставники. Ему вовсе не обязательно ставить собственного сына управлять этой Академией. — Я делаю шаг вперед. — Почему он не боится того, что ты здесь и у тебя есть доступ к Миру?
— Это станет его погибелью, — цедит Каэлис сквозь зубы.
— Не сомневаюсь. — Сарказм в моем голосе хлещет его, заставляя обернуться. Моя колкость задевает его так сильно, что он сам попадается на крючок, резко вскидывая голову в мою сторону. — Но почему?
— Наверное, потому, что он ненавидит меня.
— Любой мечтал бы об отце, который «ненавидит» его настолько, что вручает власть над целой Академией.
Каэлис шагает ко мне. Расстояние между нами тает до предела, воздух вокруг словно наливается тяжелым статическим зарядом. Я задела обнаженный нерв — тот, к которому слишком легко прикоснуться. Но я не отступлю. Это слишком важно. Чем больше я узнаю об этой семье, об этих древних силах… о нем самом, тем отчетливее становится ключевой фрагмент в центре этой мозаики. Я больше не могу закрывать на это глаза.
— Ты не понимаешь. — Каэлис нависает надо мной, пытаясь подавить меня своим ростом.
— Ты не позволяешь мне понять! Почему он дает тебе даже близко подойти к силе, способной изменить мир? — Я делаю еще полшага вперед. Наши груди почти соприкасаются. Дыхание смешивается в единый жар. Я стою так близко, что вижу слабый румянец, заливающий его скулы от ярости и… быть может, стыда? — Почему именно ты, Каэлис? Почему доступ к этой силе отдан тебе?
Каэлис пытается отвести взгляд. Но при такой близости это практически невозможно.
— Скажи мне, Каэлис.
— Клара…
— Скажи, прошу тебя!
— Потому что он знает, что я не смогу! — Его глаза впиваются в мои из-под нахмуренных бровей. Дыхание вырывается рваными, короткими толчками.
— Не сможешь…
— Я не смогу перекроить этот мир… Я не способен применить карту. — Это признание звучит как трещина, разламывающая камень надвое. Плотина вот-вот рухнет под напором.
— Почему? Потому что в твоих жилах течет кровь Ревизанов?
— Не говори глупостей.
— Тогда потому, что ты трус?
Вспышка боли в глазах Каэлиса говорит о том, что этот выпад ранил чересчур глубоко. Но ярость, вспыхнувшая следом, яростна и сокрушительна:
— Я не трус. Всё, что я делал, было вызовом самой судьбе!
— Хватит говорить загадками. Скажи мне правду.
Каэлис пытается отвернуться. Я вцепляюсь в его бицепс и с силой притягиваю его к себе. Пальцы левой руки впиваются в его мышцы сквозь ткань, оставляя следы на коже от хватки. Но ладонь правой руки ложится на его щеку со всей нежностью, на какую я только способна. Его взгляд встречается с моим, и мир сжимается окончательно: остались только он и я.
— Почему ты не можешь применить карту? — шепчу я, словно только что наши голоса не срывались на яростный крик. Впервые с тех пор, как я узнала его, мне кажется, что осколки наших разбитых душ наконец способны сойтись воедино.
— Это невозможно, потому что… — Его слова застревают в горле. Я вглядываюсь в его лицо, замирая в напряженном ожидании. — Будущее, которого мой отец боится больше всего на свете, не может сбыться, и он об этом знает.
Мои брови сдвигаются. Я продолжаю удерживать его лицо в ладонях, и он не сопротивляется. Теперь я держу его ради правды. Чтобы понять то, что должно быть очевидным, но от чего я почему-то упорно отворачивалась.
И в этот миг меня словно прошибает молнией.
Есть лишь одно объяснение, способное дать королю такую непоколебимую уверенность. Единственный момент в прошлом, о котором Каэлис обмолвился лишь однажды — и именно тогда я впервые осознала, что ему тоже ведома боль. Потому что его заставили пройти через то же, через что с тех пор проходит каждый посвящённый, переступающий этот порог: он был первым, кто встал перед Чашей.
Добро пожаловать в Академию Аркан… где плата за обучение — ваше будущее.