Чаша и Нэйтор снова предстают перед глазами. Юный Каэлис застыл в той же позе, что и в видении: он неотрывно смотрит в пол, словно моё изувеченное тело всё ещё лежит там.
В повисшей тишине я спрашиваю у того Каэлиса, которого знаю: — Зачем ты принёс свои варианты будущего в жертву Чаше?
Академии тогда ещё не существовало. Каэлис уже был достаточно могущественным арканистом и не нуждался в силе Чаши, чтобы использовать карты высших номеров.
В этом не было никакой необходимости.
— Думаешь, у меня был выбор? — в его вопросе отчётливо звучит уверенность, что ответ мне и так известен. Полагаю, всё действительно лежало на поверхности… — Откажись я, отец попросту убил бы меня.
— Из-за того, что ты наследник Ревизана? — догадываюсь я.
Каэлис едва заметно опускает подбородок. Это движение — нечто среднее между кивком и мрачным взглядом, брошенным в сторону призрачного воспоминания об отце.
— Отними он моё будущее, я перестал бы быть угрозой. К тому моменту я уже побывал в крепости и нашёл доказательства своего происхождения.
— Но как он узнал, какое именно будущее ты отдашь? — спрашиваю я.
Каэлис обращает ко мне свои бездонные, пустые глаза: — Ты веришь в судьбу, Клара?
— Разумеется. Карты — более чем веское доказательство её существования.
— Тогда он понимал: не имеет значения, какие именно карты я вытяну из колоды… Ведь он знал, кем мне суждено стать. Любая тропа неумолимо вела меня к короне, принадлежавшей мне по праву рождения. Мне суждено было править, и именно этого он панически боялся даже после использования карты Мира — из-за её непредсказуемой природы. Отцу требовалась абсолютная страховка.
— Но мы всё равно встретились. Чаша может забрать саму суть грядущего события, но не всё видение целиком. И раз ты всё же нашёл меня — пусть и не так, как показывала Чаша, — значит, это не было ядром утраченного тобой будущего. — По крайней мере, именно так я всегда понимала механику работы Чаши.
— Да… Дело было не в самом факте нашей встречи. А в том, чтобы случайно наткнуться на тебя, пока мы оба были ещё так молоды. — От его слов во мне вспыхивают картины того, как могла бы сложиться жизнь, появись Каэлис в ней раньше. — Из-за принесённой жертвы мне приходилось выискивать хоть малейший твой след. И когда пришло время устроить нашу встречу, я не имел права сам призвать тебя. Всякий раз, стоило мне попытаться сделать это в одиночку — а я пытался, — меня настигала неудача. Письма терялись. Приказы понимались превратно. Течения не давали моей лодке подойти к Халазару под покровом ночи.
— Но в конце концов ты меня призвал.
— Это сделал Глафстоун, не я. И мне пришлось избить его едва ли не до смерти, чтобы вынудить пойти на это. Я и понятия не имел, что он настолько глубоко сидит в кармане у Равина. — Взгляд Каэлиса снова скользит к отцу и леденеет. — Отец был убеждён: заставив меня отдать Чаше три варианта будущего, он лишит меня самой способности поднять мятеж. Я должен был стать идеальным оружием, о котором он так мечтал, ведь у меня не осталось бы никаких надежд на собственную судьбу. Мои амбиции обратились бы в прах, уступив место его воле. И даже если бы кто-то другой раскопал правду о прошлом, вернуть власть моему роду было бы уже невозможно.
Я перевожу взгляд с силуэта Каэлиса на Нэйтора. Чаша очерчивает фигуру короля холодным синим сиянием. Он неподвижен, словно изваяние. Я ясно вижу схожие очертания их носов и скул. Фамильное сходство неоспоримо — как бы сильно Каэлис его ни ненавидел.
— Откуда ты знаешь, что именно забирала Чаша? — тихо спрашиваю я. — Ту самую неизменную суть?
— Я чуял это нутром. Точно так же, как и ты, когда пожертвовала своим будущим Чаше в прошлом году.
Его слова заставляют меня замолчать: я возвращаюсь мыслями к тому, что испытала тогда. С первой же секунды я знала, что отдала саму возможность отношений с Лиамом. Я никогда не считала, что жертвой была лишь мимолётная встреча. Или танец. Это был полный отказ от самой мысли о нас двоих — о любви, которая могла расцвести вновь.
Возможно, отказ от этого тоже был частью судьбы. Словно Чаша стремилась исправить саму себя и вернуть меня к Каэлису.
— Вот почему он отнимает будущее у других арканистов, — шепчу я. Чтобы превратить нас в покорных, безропотных слуг. Человеку, лишённому будущего — или уверенному, что у него его почти не осталось, — нечего терять. Он будет слепо цепляться за любой путь, который ему укажут.
Каэлис из видения переворачивает следующую карту.
Десятка Монет.
Она летит в Чашу, и окружающий мир вновь расплывается мутным пятном.
Однако на этот раз, когда резкость возвращается, по стенам танцуют те же синие отблески. Теперь они исходят от мелкого бассейна, опоясывающего статую. Вдоль внешнего края тянутся двадцать знакомых разъёмов.
Перед изваянием стоят другие версии нас с Каэлисом. Мы старше, чем в первом видении. Примерно нашего нынешнего возраста, может, на год или два взрослее? В полумраке сложно разобрать наверняка.
Каэлис опускает последнюю золотую карту в её разъём. Десятый Старший Аркан. Колесо Фортуны. Моя карта.
Я из этого мира стою подле него — преданная и решительная. Её алые глаза следят за тем, как он укладывает карту, и вода в бассейне меняет цвет с синего на чистый золотой. Статуя оживает, подаваясь вперёд. Сферу, покоящуюся в каменных ладонях, она протягивает Каэлису. Но, в отличие от остальной скульптуры, шар больше не каменный. Он обратился в клубящиеся нити жидкого золота.
Каэлис опускает руку в карман. Мои глаза распахиваются: он извлекает карту с искусно вычерченной рамкой, но с абсолютно пустой сердцевиной.
Всё точь-в-точь как показывала мне мать.
Каждая линия на месте — даже те, что стёрлись из моей памяти. И пусть мне удаётся взглянуть на неё лишь мельком, я намертво впечатываю узор в сознание. Я знала, что где-то в стенах академии отыщутся недостающие элементы для нанесения сосуда. Но никак не ожидала, что ответ придёт из воспоминаний самого Каэлиса. Удача всё ещё на моей стороне.
— Вот откуда я узнал, что собой представляет сосуд… и на что способен Мир, — глухо роняет стоящий рядом со мной настоящий Каэлис. — До этого у меня были лишь догадки и обрывки сведений.
Каэлис из видения подносит карту-сосуд к магической сфере, и сияние стежками прошивает поверхность, проявляя чернилами легендарный двадцать первый Аркан Таро. Я замираю в оцепенении при виде карты Мира в его руке. От осознания того, что она реальна — настолько реальна, насколько вообще может быть реальным происходящее здесь.
Видение Каэлиса поднимает Мир и переводит дух. Сияние источника заливает нанесённые чернила. Мои зрачки расширяются. Но принц внезапно разворачивается — ещё до того, как успевает загадать желание.
И вновь я вижу, как погибаю от его руки.
Мы снова стоим перед королём Нэйтором, и тот выглядит абсолютно взбешённым. Юный Каэлис держится вызывающе непокорно. Хотя я могу представить, какой сокрушительный физический урон наносят ему эти видения, следующие одно за другим без передышки.
Ненависть Нэйтора воскрешает в памяти наш танец на прошлогоднем Празднике Кубков. Должно быть, он узнал меня ещё до того момента, понимаю я. Когда я была в Фэйт-Харте… Быть может, именно поэтому он предостерегал меня.
— Почему он одобрил наш брак во время празднований конца года Мечей в Фэйт-Харте? — мои мысли невольно срываются с губ. — Он же знал, кто я такая.
— Объявив тебя моей невестой, он защитил тебя не только от подозрений стражей, — задумчиво произносит Каэлис. — Он защитил тебя от Равина и, в некотором роде, от моего отца. Это вывело тебя в самый центр всеобщего внимания. Выступи они против тебя без веской причины, возник бы риск обнажить опасный раскол внутри королевской семьи. Пошли бы кривотолки, будто я перестал подчиняться воле короля. Или что монарх больше не способен железной рукой направлять собственного сына, как он так любит это демонстрировать.
— Должно быть, поэтому Равину пришлось подослать Глафстоуна с картами, которые я начертила для Испытаний Тройки Мечей… — Они плели заговор у меня за спиной, выискивая благовидный предлог, чтобы избавиться от меня. В открытую ударить они не смели.
— Порой я задаюсь вопросом: не благословил ли отец наш возможный союз лишь для того, чтобы помучить меня? — тяжело роняет Каэлис.
Я ошарашенно смотрю на него, готовая спросить, способен ли тот действительно зайти так далеко. Но ведь речь идёт о короле Нэйторе. О человеке, который уничтожил целый мир ради укрепления собственной власти. Хладнокровно убил свою жену. Оболванил и обокрал собственного сына, лишив его будущего, лишь бы удержать трон. Разумеется, он не упустил бы шанса покарать Каэлиса за малейшую попытку выйти из повиновения и очернить безупречный образ его правления.
Не дождавшись от короля ни единого доброго слова, ни капли пощады, юный Каэлис из видения переворачивает последнюю карту.
Король Мечей.
При виде неё моё тело мгновенно деревенеет от напряжения. Для меня всякий раз, когда эта карта выпадала в раскладе, она олицетворяла Нэйтора. Короля Орикалиса — Короля Мечей.
Но по мере того как мир вокруг начинает смещаться, я с ужасом осознаю: эта ассоциация верна лишь наполовину.
Нас окружают золочёные шпили. Изящные башни незнакомого замка вонзаются в вышину. В морозном воздухе вибрирует магия, вплетённая в гирлянды и тяжёлые стяги.
Мы снова в самом сердце видения, ещё немного старше, чем прежде. Вот только на этот раз Каэлис облачён в королевское величие. Тонкие кольца унизывают его пальцы; подбитый серебряным мехом плащ укрывает плечи от зимней стужи; на бедре покоится вычурный меч с навершием в форме короны и гардой из серебристых витых облаков. А на его челе сияет венец, знакомый мне лишь по портрету его матери: пятиконечная корона с символами четырёх мастей, обрамляющими сапфир на центральном зубце.
Моя копия рядом с ним выглядит не менее царственно. Высокий глухой ворот почти касается мочек ушей. Тёмные пряди выбиваются из причёски, заколотой вокруг серебряной тиары. Корсет, до того густо усыпанный серебром и самоцветами, что походит на латы, туго стягивает стан поверх облегающих кожаных штанов. К правому бедру пристёгнуты две колоды. Избыточное, немыслимое количество карт, но… о боги, до чего же сладко было бы носить с собой столько мощи разом. Держать эту власть на кончиках пальцев, выставляя её напоказ одновременно как обещание и как смертоносную угрозу.
Каэлис из видения кладёт одинокую розу на саркофаг посреди сада, укрытого за каменными стенами. Это мучительно напоминает мне усыпальницу его матери здесь, в академии, за которой спрятан вход в Святилище Старших Арканов. Как и её последнее пристанище, этот саркофаг высечен в форме покоящегося внутри мужчины.
Каменный лик короля Нэйтора в смерти кажется куда более безмятежным, чем мне доводилось видеть при его жизни. Слишком щедрая лесть со стороны ваятеля. Где-то позади нас небо взрывается искрами далёкого праздничного фейерверка.
— Идём, любовь моя, — негромко зовёт Каэлис из видения. — Наше королевство ждёт.
Его взгляд смещается — не на меня из видения, а прямо на меня, настоящую. Словно он способен пронзить взором то, что должно быть лишь фантомом в памяти истинного Каэлиса, и увидеть, где я стою. Тысячи невысказанных слов вспыхивают в его глазах за мгновение до того, как они затягиваются непроглядным мраком.
Прежде чем обрушивается неизбежный удар, реальность скручивается в спираль. Словно ребёнок схватил свой кукольный домик и с размаху перевернул вверх дном. Я падаю сквозь комнаты, удержанные одной лишь магией. Выпадаю из чужой реальности — которая вполне могла стать моей.