Моё сознание мягко возвращается в мир яви. Голова всё ещё покоится на коленях Каэлиса. Он склонился надо мной, прижимая ладони к моей груди — туда, куда опустил карту Повешенного. У меня есть секунда, чтобы оценить его длинные, густые ресницы, лежащие на высоких скулах, прежде чем его веки вздрагивают и распахиваются.
Любовь моя. Слова, которые он произнёс в видении, эхом отдаются внутри. Они написаны в его взгляде.
Ошеломляюще-сладостная волна захлёстывает меня с головой. Но она тут же рассеивается, уступая место ледяному осознанию. К горлу подкатывает удушливая тошнота, и я рывком сажусь, судорожно зажимая рот ладонью.
— Та жизнь… — Она должна была стать моей. Я перевожу взгляд на Каэлиса; его лицо мрачно, словно его точно так же выворачивает от одной мысли обо всём, что у нас отобрали. — Я должна была быть с тобой… Ты должен был стать моей первой любовью, не Лиам. Твоя ревность во время моего испытания Чаши…
— Передо мной стоял человек, который украл тебя у меня. Жалкая замена мне настоящему там, где должен был быть я. — В его словах скрежещет гравий. Из глубины горла рвётся глухой, утробный рык. Каэлис свешивает ноги с края кровати, поднимается и идёт к окну. В видении пролетели целые часы, но наяву растаяли считаные мгновения. Последние отблески света всё ещё цепляются за горизонт — золотые, точно магия Мира. Я вижу его тусклое отражение в стекле, которое становится всё строже и темнее. — Я годами охотился за Миром. Даже раньше, чем понял, что он собой представляет, он звал меня. Это место манило меня. Я сражался, твердя себе, что делаю это ради ответов, затем — ради силы или мести. Но сейчас я думаю, что всегда искал только тебя.
Слова бьют меня с такой сокрушительной силой, что я едва не падаю обратно на постель. Зажмуриваюсь, пытаясь взять себя в руки, но всё бесполезно: он и там. Его воспоминания теперь принадлежат мне — пляшут под опущенными веками. Жизнь, которую мы могли прожить… королевство, которое могли воздвигнуть, и всё то благо, что могли в него принести… любовь, которая должна была быть естественной, словно само дыхание. Лёгкой, как первая встреча, в которой нам отказали.
Я делаю робкий шаг вперёд и тут же замираю. Невидимая привязь отдёргивает меня прочь от него, почти жестоко. Полная противоположность притяжению — фантомная струна, перерубленная годы назад.
— Ты считаешь меня своей судьбой? — шепчу я.
Каэлис оборачивается и ловит мой взгляд. Неужели он поражён тем, что я смею сомневаться?
— Ты — моя судьба и моё самое сокровенное желание. Даже мощь древней реликвии не сумела разлучить нас, ведь мы здесь. — Он говорит без тени колебания. Ни капли фальши, ни следа надменности. Это Каэлис — такой обнажённый и уязвимый, каким я не видела его никогда прежде.
— А что, если ты ошибаешься? — шепчу я. — Что, если всё это — не рок? Что, если сама Чаша и была нашей предначертанной судьбой, а ты просто одержим призраком того, что могло бы случиться? Ослеплён мыслью, будто тебя обокрали, обманом отняв то, что тебе никогда не принадлежало?
— Это должно было быть моим. — Его голос чуть поднимается, обретая стальную остроту. Каэлис отводит взгляд, сжимает пальцы в кулаки и медленно разжимает их. — Я рождён, чтобы сидеть на троне. Рождён править этим королевством. Но всё это у меня отобрали… точно так же, как отобрали тебя.
— А если я этого не хочу? Если я не хочу тебя? — Слова звучат панически и сумбурно, словно кинжал, которым неумело отмахивается загнанная в угол жертва.
Каэлис даже не вздрагивает. Он не боится меня или моей ярости — никогда не боялся.
— Этот страх мучил меня по ночам, когда я лежал один без сна. Но стоит мне взглянуть на тебя, и я вспоминаю правду. — Он делает шаг ко мне, затем ещё один, и с каждым движением его голос звучит всё мягче. — Я не виню тебя за сомнения во мне — или в самой себе. Чаша Аркан не просто забирает возможное будущее, она отравляет то, что оставляет взамен. Мы все блуждаем в пустоте, рождённой расколом между нами и нашим предназначением. Бесцельные. Бессмысленные.
По телу прокатывается дрожь; я обнимаю себя руками в тщетной надежде вернуть почву под ногами. Не помогает.
Перед следующей фразой я не могу заставить себя поднять на него глаза — словно предаю нас обоих:
— А я… я вообще настоящая? Я вообще осталась собой?
— Клара…
— Ты сам сказал, что Мир перекраивает людей. Вдруг меня просто перекроили под тебя?
— Клара. — Моё имя звучит твёрже.
— Или это твоя одержимость «судьбой» свела нас вместе? — Я вскидываю голову и смотрю на него; глаза саднит, рёбра стянуты железным узлом. — Разве я… — Я не способна выговорить слово люблю. Не тогда, когда собственные чувства кажутся чужими. — Разве ты дорог мне сам по себе? Или мной просто завладели? Мне навязала это судьба? Хоть какой-то выбор действительно принадлежит мне?
— Клара, перестань. — Его ладони ложатся мне на плечи; Каэлис слегка наклоняется, чтобы заглянуть мне прямо в глаза. — Этими вопросами мудрецы, пророки и так называемые священные оракулы изводят карты Таро веками. Возможно, мы — лишь марионетки предначертанного. А может, мы перекраиваем судьбу собственной волей с каждым новым перетасовыванием колоды. Как бы там ни было, мы всё равно остаёмся собой. Пока в наших лёгких есть воздух, я верю: суть того, кто мы есть — неизменна.
— И какая же это суть? — Я издаю сухой, надтреснутый смешок. — Я провела всю жизнь, ненавидя тебя… считая тебя проклятием моего существования. И всё только потому, что так решила Чаша? Потому что она стёрла дорогу, на которой мы должны были встретиться и полюбить друг друга? Она заставила меня презирать тебя только для того, чтобы я не полюбила? Был ли у нас вообще хоть какой-то выбор?
Его молчание оглушает — оно давит так же тяжело, как стоящие перед мысленным взором картины. На долю секунды мне чудится, будто он сейчас оттолкнёт меня от бессилия или разочарования. Но он лишь сжимает мои плечи крепче; его пальцы слегка подрагивают, словно он из последних сил сдерживает порыв притянуть меня к себе вплотную.
— Я задавал себе этот вопрос снова и снова, но единственная дорога, которая у нас осталась — только вперёд. Единственный путеводный маяк — вера в то, для чего мы предназначены. И когда сомнения становятся невыносимыми, я вспоминаю твоё лицо в день нашей первой встречи. Твоё неповиновение. Огонь в глазах каждый раз, когда ты бросала мне вызов. Твоё упрямое нежелание прогибаться подо мной, от которого я желал тебя лишь сильнее. Это не подделать. Это — настоящая ты.
Мне отчаянно хочется ему верить. Но чем дольше я прокручиваю в голове всё увиденное и неизбежные последствия, тем сильнее меня выбивает из колеи. Комната внезапно становится невыносимо тесной, воздух — густым и вязким. Впервые меня пронзает мысль, что сила Мира попросту не создана для рук смертных. Всё это — слишком непомерная ноша.
— Почему ты не сказал мне раньше?
— А ты бы поверила? — Мы оба прекрасно знаем ответ. — Позволила бы показать? — И здесь ответ очевиден. — С самого начала я открывал тебе правду — настолько, насколько был способен, насколько ты могла выдержать, не оттолкнув меня окончательно. Я раскрыл свои намерения насчёт Мира и желание, которое собирался загадать. В этом не было ни капли лжи. Я хочу исправить этот мир ради всех нас, и единственный способ сделать это — вернуть украденное у меня будущее. Украденное у нас. — Пауза. Медленный вдох сквозь подрагивающие губы. — Но загадать это желание я не смогу.
Все мышцы во мне мгновенно деревенеют, когда до меня доходит смысл сказанного. Вторая карта, которую он принёс в жертву… видение, в котором он завладевает Миром и обращается к его магии: он сам уничтожил то будущее.
— Ты ведь не серьёзно, — выдыхаю я.
— Ты. — В этом единственном слове сплелись отчаяние и надежда. Он смотрит на меня так, будто я и есть Мир. — Это должна быть ты, Клара. Мой отец никогда не боялся, что я доберусь до золотых карт, не боялся моих притязаний на престол, потому что был уверен: изменить предначертанное я бессилен. Я каждой костью чую, от чего отказался, и прямо сказал ему об этом. Но ты… ты всё ещё способна загадать желание.
Я не могу удержать горького смешка. Каэлис отстраняется, хмуря брови.
— Всё это время… я строила заговоры, плела интриги и просчитывала каждый шаг. Я искала обходные пути и прикидывала, что мне придётся сделать — на случай, если ты окажешься не тем, за кого себя выдаёшь. Я мучилась сомнениями, смогу ли вообще доверить Мир твоим рукам. Колебалась, не забрать ли его себе. И ради чего?
— У судьбы паршивое чувство юмора. — Его губы кривятся в кривой усмешке, но признание сквозит затаённой болью. И всё же в его взгляде читается понимание. Я ни единой секунды не скрывала, насколько глубоко не доверяла ему.
— И чего же ты ждёшь от меня? Загадать желание за тебя? Перекроить себя обратно в ту версию, которую ты видел в своих прежних видениях грядущего?
Он качает головой, и пальцы на моих плечах разжимаются. Одна его ладонь соскальзывает вниз по моей руке, другая поднимается к щеке. Он едва ощутимо ведёт костяшками по коже, оставляя за собой дорожку обжигающего тепла. Черты лица Каэлиса смягчаются, подёргиваясь скорбью.
— Хотел бы я ответить «да», — шепчет он. — Потому что часть меня жаждет этого сильнее всего на свете. Но сказать «да» — значит перечеркнуть всё, что я люблю в тебе. Твою несгибаемость. Твой бунтарский дух. Единственное, чего я хочу для тебя, Клара — чтобы у тебя был выбор. Тот самый, которого меня лишила Чаша, но который всё ещё доступен тебе. Выбор быть той, кем ты сама пожелаешь стать… строить любое будущее, какое захочешь. Я лишь надеюсь, что, совершая этот выбор, ты примешь лучшее решение из возможных, владея всей правдой. И ещё… эгоистично уповаю на то, что в этом будущем для меня всё же найдётся место рядом с тобой.
На мгновение гнев внутри меня даёт сбой. Выбор… возможность выстроить собственную судьбу своими руками — это то, за чем я гонялась всю жизнь, но что вечно ускользало из пальцев. Каждый пройденный шаг, каждое принятое решение определялись силами за пределами моего контроля. Силами столь же неумолимыми, как восход солнца или смена фаз луны.
— Если ты готова поверить хоть во что-то одно, поверь в это: дело никогда не было во мне, Клара. Всё и всегда было ради тебя.
Воздух застревает в гортани; я едва не задыхаюсь от всего того, что рвётся наружу. От всего, что я сказать не в силах. Внутри меня что-то с треском надламывается — физически ощутимо, необратимо — и я наконец сдаюсь. Все возведённые стены рушатся в прах. Всё, что я отрицала, всё, чьё существование старательно игнорировала, исчезает без следа. Смазанным рывком я сокращаю разделяющее нас расстояние, обхватываю его лицо обеими ладонями и тяну на себя.
От неожиданности Каэлис сперва напрягается под моими пальцами. Вряд ли он вообще успевает прикрыть веки до того, как наши губы сталкиваются. Но он берёт себя в руки в ту же секунду: одна рука властно обвивает мою талию, вторая врезается между лопатками и зарывается пальцами в волосы. Он вжимает меня в себя с задыхающимся, диким отчаянием.
Этот поцелуй — исповедь и вопрос. Признание и отречение. Наши тела созданы, чтобы идеально переплетаться друг с другом, наши губы созданы совпасть, словно фрагменты мозаики, наши языки созданы для этого танца. В нём нет фальши. Он неподделен. Он хрупок — и всё же несокрушимее, чем власть луны над морскими приливами.
Когда я наконец отстраняюсь, он с судорожным всхлипом втягивает ртом воздух. Каэлис замирает, не сводя с меня глаз, полных чувства, которое я слишком боюсь назвать по имени.