Когда я наконец просыпаюсь, комнату заливает мутное, рассеянное сияние. Мы забыли задернуть шторы. Прошлой ночью мы вообще о многом забыли. Единственное, что имело значение — это сломать друг друга так, чтобы сцепиться воедино прочнее, чем когда-либо прежде.
Какое-то время я лежу не шевелясь. Его рука тяжело лежит поперек моего живота, вяло удерживая меня возле себя. Я позволяю мягкому золоту рассвета соткать надо мной хрупкий покой.
Наконец я едва заметно сдвигаюсь, проверяя, не проснется ли он. Нет. Двигаюсь чуть смелее, и тело протестует сладкой, тянущей ломотой после безумной ночи. Кожа усеяна темными метками от его губ и пальцев. Ничего опасного, но более чем достаточно, чтобы напомнить обо всем случившемся и о том, насколько это было упоительно. Мне ничего не стоило бы стереть эти следы простой мыслью и каплей магии, но я не стану — я буду носить их как трофеи.
Поразительно, как мы способны быть готовыми растерзать друг друга в одну секунду, а в следующую — мирно свернуться в клубок в одной постели. Быть может, в этом и кроется наш бунт против рока — жаждать друг друга наперекор всему потерянному. Ярость от предательства того, что у нас отобрали, и вспыхивающая страсть от одного лишь присутствия рядом. А может, таково наше истинное естество, и судьба здесь вовсе ни при чем.
К счастью, матрас достаточно мягок, и мои движения не тревожат его сна, когда я выскальзываю из объятий. Для человека, привыкшего всю жизнь спать вполглаза и ждать удара, Каэлис спит поразительно крепко. Я сажусь на край кровати и разглядываю его.
Его грудь мерно вздымается и опускается в ровном ритме. Волосы разметались по лицу, бросая тень на закрытые глаза. По коже рассыпаны мелкие темные пятна от моих губ и тонкие росчерки ногтей. Меня неизменно поражает то, как без привычной брони отточенного, колючего высокомерия черты его лица кажутся почти мягкими. Это беззащитное выражение лица — мирное, даже уязвимое.
Прежде чем я успеваю остановить себя, кончики моих пальцев едва ощутимо касаются его лба. И все же его брови на мгновение сдвигаются, заставляя меня замереть. Затем он снова расслабляется. Я осторожно смахиваю прядь волос с его лица и улыбаюсь.
Этот жест выходит настолько естественным, что меня пробирает дрожь. Это благоговение. Эта легкая, безотчетная близость с ним…
Я медленно отнимаю руку, но взгляда отвести не могу. Видения все еще стоят перед глазами, как и ночь, которую мы разделили, но под ними проступает нечто иное. Нечто такое, что пугает меня до ледяного ужаса.
Я люблю его.
Мне хочется оттолкнуть эту мысль, похоронить ее под чем угодно — под любым другим чувством. Но теперь уже поздно. После всего, что я видела… после этой ночи, я больше не способна лгать себе. Правда передо мной, и я не позволю никаким капризам судьбы вырвать ее у меня.
Я люблю Каэлиса.
Эта истина дарит свободу в той же мере, в какой вселяет ужас. У меня перехватывает дыхание от открывшейся уязвимости, которой я никогда не желала. Но сейчас, в этом уединении, я могу позволить себе отдаться этому чувству. Могу позволить себе смотреть на него так, будто он — единственное, что имеет значение во всем белом свете.
Каэлис слабо шевелится во сне, неразборчиво бормоча что-то сквозь дрему. В его голосе слышится глухая тревога, и, прежде чем во мне проснется голос рассудка, я наклоняюсь и мягко целую его в висок на прощание.
Что-то подсказывает мне: он ни капли не удивится, обнаружив к своему пробуждению, что я ушла. Что постель остыла. И то же самое чутье говорит мне, что за это он полюбит меня еще сильнее.
Я бесшумно поднимаюсь с кровати, забираю свою колоду и на цыпочках выскальзываю к двери. Приоткрыв ее на пару дюймов, я выглядываю наружу, высматривая Ревину. Не заметив ни ее, ни кого-либо еще, я быстро выскальзываю в главный вестибюль и направляюсь в крыло, которое когда-то принадлежало мне. В комоде до сих пор лежит одежда, сшитая точно по моей фигуре. Умывшись и одевшись, я прибегаю к помощи Пятёрки Монет, чтобы свести на нет любую вероятность нежелательной беременности.
Сегодня у меня свободный день, а значит, можно не спеша вернуться к себе, не рискуя попасться кому-то на глаза. Оказавшись в крыле преподавателей, я переодеваюсь в платье, подобающее наставнице Академии, а не любовнице принца. К тому моменту, как я выхожу в коридор, студенты только начинают просыпаться.
Каэлис уже сидит за завтраком — безупречный и ослепительный, как и всегда. Впрочем, от меня не укрывается, насколько высок ворот его жилета из мятого бархата, надетого поверх накрахмаленной белой рубашки. Когда я опускаюсь на свое место, его взгляд мимолетно скользит по мне, задержавшись ровно на секунду; любому постороннему он покажется скучающим. Я подавляю улыбку и чуть ерзаю в кресле, с тайным наслаждением чувствуя тянущую сладостную ломоту между бедер.
***
Я сижу у постели Арины, сжимая ее ладонь. Она под действием седативных трав — теперь это обычное ее состояние. И хотя она сидит прямо, глядя в окно, ее взгляд абсолютно пуст. Глаза безжизненные, остекленевшие. Я протягиваю руку и заправляю прядь волос ей за ухо.
— Ей станет лучше, — говорит Грегор. Но за последние несколько месяцев его былая уверенность почти сошла на нет. Теперь эти слова звучат куда более глухо и фальшиво, чем прежде.
— Станет. — И все же, даже произнося это вслух, я сама не верю ни единому звуку. Что будет, если она так и не вернется к прежней себе? — рискую подумать я. Это первый виток кошмарной мысленной воронки. Той самой, в которую я изо всех сил старалась не срываться. Воронки, кишащей вопросами о том, как нам раздобыть золотую карту Звезды и призвать Мир, если сестра окажется не способна нанести на нее чернила. Мы ведь не сможем ждать целую вечность…
— Жаль, что ты не сможешь пойти и посмотреть, как я покрою чернилами сосуд. Мне кажется, мама хотела бы, чтобы ты это увидела.
Арина не отвечает.
— Волнуешься? — спрашивает Грегор. — После того как ты закончишь с сосудом, а я наконец освобожу семью Сайласа, нас посвятят в орден. Сорза, похоже, тоже загорелась этой идеей: она вовсю строчит прошения Хранителям Мира, вымаливая, чтобы вся та помощь, которую она мне оказала, зачлась ей за испытание посвящения. — Он прислоняется к стене между окнами Арининой комнаты. Мы развесили портьеры и одеяла из академии, которые теперь заменяют гобелены и хоть как-то согревают ее пристанище.
Я подавляю язвительную усмешку и желание подколоть его тем, насколько сильно он оттаял к ней за те недели, что они работали бок о бок. Сорза оказалась права: ему просто нужно было к ней привыкнуть. Более того, ей удалось окончательно переманить его на свою сторону.
— В каком-то смысле волнуюсь, — признаю я. В сумке у меня на боку лежат все принадлежности, необходимые для того, чтобы нанести чернила на сосуд. Мы ждем прихода Вадуина: он должен сопроводить нас в легендарную обитель Хранителей Мира, где, по его словам, и положено свершить этот обряд.
— В каком-то смысле? — переспрашивает он.
— Все сложно.
— Я думал, ты веришь Хранителям Мира.
— Верю. — Я негромко вздыхаю, пытаясь распутать клубок мыслей, в котором едва начала разбираться сама. — Но верить в правое дело ордена — это одно, а хотеть стать его частью — совсем другое.
Он отталкивается от стены и делает шаг вперед. Понизив голос и косясь на дверь — наверняка высматривая, нет ли поблизости кого-то из Хранителей Мира, — Грегор шепчет:
— Я думал, мы вступаем вместе?
— Я вступлю, Грегор, — успокаиваю я его со слабой улыбкой. — Хотя бы ради того, чтобы защитить свои воспоминания при перекраивании мира.
— Это паршивая причина для принесения клятвы ордену. Им нужны преданные люди… те, кто горит этим делом.
Вроде тебя, — оставляю я при себе.
— Я согласна с тобой, правда. И дело не в том, что я не предана цели…
— В чем же тогда?
— Всю свою жизнь я полагалась на других, позволяя им определять мое место в этом мире: маме, Клубу Звездной Судьбы, моей роли Старшего Аркана.
— Неужели тебе не нравилось быть среди нас? — перебивает он, и в его голосе сквозит неприкрытая обида.
— Нравилось, — спешу заверить я. — Очень нравилось. Но глядя вперед, думая о том, что ждет дальше, я не уверена, хочу ли сломя голову бежать в очередной орден лишь затем, чтобы обрести там место и цель. Я только-только начинаю понимать, чего хочу сама, ради себя — и не хочу это потерять.
Мой взгляд снова соскальзывает к Арине. Я хочу построить что-то настоящее с ней и с Каэлисом. Хочу, чтобы мы сами распоряжались собственными судьбами — в окружении тех, кого любим, обретшие силу и безопасность.
— Ну да, конечно… У меня-то больше нет сестры, ради которой стоило бы жить, — бормочет он, отводя глаза.
— Грегор…
— Не надо мне тут «Грегор». — Он закатывает глаза. — Это чистая правда. — Он пожимает плечами с таким видом, будто эта мысль не терзает его изо дня в день. — У тебя есть Арина, и… — Он издает сдавленный, тошнотворный звук, прежде чем заставить себя выговорить: — Каэлис. У Твино и Рена есть друг друга. А у меня нет никого.
— У тебя по-прежнему есть мы. — Я протягиваю руку и сжимаю его ладонь. Он не вырывается, но и в ответ моих пальцев не сжимает.
— Да, только мы уже не та семья, что были раньше. — Он продолжает, не давая мне возразить: — Все нормально, Клара. Мы все повзрослели, изменились, перешли на следующий круг жизни. Ты ищешь свое место под солнцем, и я ищу то же самое. И к счастью для меня, это место позволит мне сохранить память о том, что произошло, чтобы я не забыл тебя, когда ты загадаешь желание. Это оставит меня хотя бы частью твоего мира.
— Ты остался бы ею в любом случае, что бы ни случилось, — твердо произношу я.
— И ты тоже. — Он слабо улыбается, я отвечаю тем же, после чего снова перевожу взгляд на Арину.
Этот разговор задевает во мне струну, которая отзывается тупой, ноющей болью. Забыть… Забудет ли меня Арина, когда Мир вступит в силу? Нет, какой бы новый Мир я ни сотворила, в нем мы все равно останемся сестрами. Иначе я просто не допущу. И все же… сколько от нас прежних уцелеет, и в каком виде?
Остается еще и то обстоятельство, что у судьбы есть собственный замысел. Полуразумная, слепая воля рока, толкующая высказанное желание на свой лад.
А что станет с Твино и Реном?
Или с Каэлисом… Сердце пропускает удар. Каэлис.
Вспомнит ли он меня — или лишь смутный призрак моего образа? Чем ближе я подхожу к нанесению чернил на сосуд и посвящению в ряды Хранителей Мира, тем острее встают эти вопросы. Как только сосуд будет готов, а обряд пройден, единственной преградой перед призывом Мира останется карта Арины.
Скрип открывающейся входной двери выдергивает нас из раздумий. Я поднимаюсь на ноги, а Грегор отлипает от стены. На пороге стоят Вадуин и еще трое Хранителей Мира. Васель отделяется от группы и обходит постель Арины с другой стороны. Она останется присматривать за сестрой.
— Ну что, идем? — Вадуин переводит взгляд с Грегора на меня.
— Ведите. — Внутри все сжимается от дурного предчувствия, но я изо всех сил держу лицо. Наклонившись, я мягко целую Арину в лоб, а затем выхожу вслед за Вадуином. За мной шагает Грегор, а двое оставшихся стражей замыкают шествие.
Мы держим путь к тайному убежищу Хранителей Мира — Каменной Цитадели, в чьих недрах сокрыто место, где мне предстоит нанести чернила на сосуд.