Пока мы спускаемся в глубокие переходы Академии, Грегор перебрасывается дежурными фразами с Хранителями Мира. Но я не вслушиваюсь в их разговор — вместо этого я пристально слежу за Вадуином и подмечаю маршрут, по которому он нас ведет. Это вовсе не путь к проходу через мост, как я ожидала. Мы углубляемся всё дальше, в полуразрушенные, дряхлые коридоры, уводящие в противоположную сторону от мастерской Дурака.
Вадуин толкает тяжелую дверь, открывая взгляду осыпающуюся винтовую лестницу:
— Смотрите под ноги.
С каждой новой ступенью груз того, что мне предстоит совершить, давит на плечи всё тяжелее. В залах становится так тихо, в нижних туннелях царит такое мертвое безмолвие, что крохотный язычок пламени в фонаре Вадуина, разгоняющий непроглядный мрак, кажется оглушительно громким. Мои шаги выверены, и с каждым движением я явственно ощущаю чье-то присутствие.
Мама.
Мне чудится, будто я вижу ее бесплотный силуэт, скользящий по туннелю там, где обрывается лестница. Как же долго я преследовала ее призрак… Выслеживала тех, кто причинил ей зло. Рыла землю в поисках ответов на хранимые ею тайны.
На такой глубине трудно сориентироваться, но чутье подсказывает мне, что мы удаляемся от Города Затмения. И как раз в тот миг, когда я собираюсь спросить Вадуина, куда именно мы идем и сколько еще продлится путь, свет фонаря выхватывает рукотворную кладку: еще одну лестницу, чуть шире прежней, ведущую наверх.
Вадуин оглядывается через плечо:
— Готовы увидеть колыбель наших предков?
Я киваю и смотрю на Грегора. Его глаза распахнуты, от него буквально веет лихорадочным восторгом.
Мы поднимаемся, и на верхней площадке Вадуин замирает, произнося:
— Добро пожаловать в Каменную Цитадель.
Каменная Цитадель — это потаенный город, высеченный в самом сердце горы.
Мы застываем в исполинской пещере, чей сводчатый купол усыпан мерцающими кристаллами, жадно ловящими дневной свет сквозь глубокие трещины в вершине горы. Греясь в этом сиянии, по периметру купола высятся гигантские изваяния мужчин и женщин — все со щитами и оружием наперевес. Статуи выстроились по бокам от высеченных в камне чисел: от единицы до двадцати. А в наивысшей точке купола сияет двадцать первое число — гордое и ослепительное.
Внизу прямо в толще скальных стен высечены дома, а часть построек теснится на центральной площади. Они громоздятся друг на друга, словно детские кубики, подпирая соседние стены. Большинство сложено из камня, но у некоторых виднеются пристройки из плетня и глины. Судя по глубоким трещинам, рассохшемуся дереву и архитектурным формам, эти сооружения стоят здесь уже не одно тысячелетие.
На противоположном от нас краю города горный склон расколот надвое. Сквозь исполинский разлом хлещет естественный свет, заливая лучами пустующие балконы и площади. По одной из скальных стен цитадели с ревом низвергается водопад. Он питает бурный ручей, снабжающий пещерное поселение чистой проточной водой, а затем исчезает в недрах скалы.
— Это… всё это время город был скрыт в горах за стенами столицы? — благоговейно выдыхает Грегор. На губах Вадуина мелькает самодовольная улыбка, он коротко кивает. — Тогда почему Хранители Мира ютились в катакомбах под Городом Затмения и перебегали по переулкам, спасаясь от королевских ищеек? Почему не укрылись здесь?
— Мы не можем так рисковать. — Вадуин трогается с места. — У нас есть все основания полагать, что королю Нэйтору может быть известно об этом месте. Появляться здесь слишком часто было бы самоубийством.
— Но почему он тогда не разбил здесь постоянный гарнизон, чтобы переловить всех Хранителей Мира? — Грегор озвучивает ту самую мысль, что только что обожгла мой разум.
— Кто знает? — Вадуин оглядывается по сторонам с таким выражением, будто сам задается этим вопросом при каждом визите. — Возможно, считает, что это не стоит затраченных сил и ресурсов. А может, знает о самом факте существования Цитадели, но понятия не имеет о ее точных координатах. Как бы там ни было, Лейлис взял с нас клятву никогда не возвращаться сюда, кроме как ради обрядов.
Идти среди бесконечных верениц пустых домов жутко. Создается ощущение, будто все, кто когда-то населял эти улицы, разом собрали свои пожитки и покинули город. Или будто их не существовало вовсе… Это напоминает мне предостережение Вадуина о том, как Нэйтор методично выкашивал Хранителей Мира на стыке эпох.
— Вадуин? — окликаю я, пока мы шагаем в направлении грохочущего водопада. Он бросает на меня взгляд. — Как именно работает желание, даруемое Миром? — Мы с Каэлисом говорили об этом, и я пыталась вести собственные изыскания, но напрямую Вадуина еще не расспрашивала. Учитывая его страсть к древним манускриптам и положение нынешнего лидера Хранителей Мира, он вполне может владеть тайными крупицами знаний.
— Как тебе известно, первый шаг — отыскать носителей Старших Арканов и заставить их покрыть чернилами свои золотые карты. Затем необходимо сотворить сосуд. Как только все двадцать золотых карт будут поднесены к купели Мира в Академии в присутствии сосуда — явится сам Мир. — Пока он говорит, в моей памяти всплывают видения, показанные Каэлисом. — И в любой момент после этого карту Мира можно обратить в действие.
Желание формируется из сочетания четырех начал: того, о чем просит взывающий, того, что рисует его воображение, истинного намерения, стоящего за просьбой, и того, как это желание истолкует сама судьба.
— Насколько детальным может быть это желание? — Я уже судорожно прикидываю, существует ли способ сформулировать просьбу так, чтобы Каэлис сохранил память обо мне.
— Не слишком подробным, если верить нашим хроникам. В текстах оно описывается как единая, цельная мысль в миг обращения карты. Впрочем, никто из ныне живущих никогда не делал этого на практике.
Мы ныряем в узкую расселину, скрытую за завесой водопада, выводящую к винтовой лестнице. В лицо ударяет влажная взвесь. Ледяная вода стекает прямо по каменным ступеням, омывая подошвы наших сапог. Грохот падающей воды бьется о каменные своды, делая любые разговоры невозможными.
По мере того как мы спускаемся к основанию лестницы, воздух становится ощутимо холоднее. Перед нами открывается плавно изгибающийся туннель. На мгновение свет почти меркнет, и мне кажется, будто я снова очутилась в глухих переходах под Академией.
Клара.
Голос Каэлиса звучит так отчетливо, будто он шепнул это прямо мне на ухо. Я резко торможу и оборачиваюсь, выискивая его взглядом в темноте. Грегор и двое сопровождающих нас Хранителей озадаченно смотрят на меня.
— Ты в порядке? — спрашивает Грегор.
Я судорожно перевожу дыхание, еще раз окинув коридор быстрым взглядом. Могла поклясться, что чувствовала его дыхание…
— Клара? — Вадуин останавливается на самом изломе туннеля. Далекий отблеск света очерчивает его силуэт.
— Да, всё нормально. Простите. — Я быстро киваю и иду дальше, списывая наваждение на лихорадочные мысли о том, как уберечь его память.
За поворотом туннель наконец обрывается перед еще одним покоем, вырубленным в горной породе. Будто уменьшенная копия центральной пещеры Каменной Цитадели, этот зал круглый, с куполообразным сводом. Но треть стены здесь попросту снесена, открывая зал горным ветрам. На горизонте видны тонкие клочья облаков, кружащие вокруг зазубренных пиков.
Вдоль каменных стен застыли новые изваяния рыцарей; каждый с благоговейным трепетом держит в руках колоду карт. У их ног пролегает неглубокий каменный желоб, наполненный водой, хотя я прекрасно знаю: это вовсе не вода. Жидкость излучает то же потустороннее свечение, что и резервуар у статуи Мира. В самом центре святилища покоится безупречно гладкая, ровная прямоугольная плита из светлого сланца — словно алтарь, ожидающий ритуального подношения.
— Алтарь сосуда, — заключаю я, вспоминая их объяснения, и медленно приближаюсь, словно притянутая пустотой камня. Моя ладонь на мгновение замирает над его поверхностью, а затем опускается на плиту. Она оказывается неожиданно теплой для такой высоты и ледяного сквозняка. Словно грелась под палящим полуденным солнцем часами, хотя рассвет только-только забрезжил.
— Вы готовы? — спрашиваю я, хотя на самом деле спрашиваю лишь саму себя.
Все молча кивают. Никто не решается проронить ни звука, боясь разрушить мрачную торжественность момента. Вадуин шагает вперед и протягивает мне чистую заготовку для карты. На ощупь она ничем не отличается от обычного куска плотной бумаги, но я знаю: это обманчивое впечатление.
Он возвращается к остальным, а я опускаю чистую карту ровно в центр алтаря. Следом осторожно вынимаю пробку из небольшого стеклянного флакона, который принесла с собой: на самом донышке лежит щепотка переливающегося всеми цветами порошка. Здесь собрана каждая сияющая крупица, которую мне удалось выделить из пигментов, вынесенных из мастерской Дурака, и кристаллические осколки обрывка перевернутой карты, переданного Грегором.
Этого должно хватить. У меня есть ровно одна попытка создать сосуд.
Они наблюдают за мной с неприкрытым сомнением, пока я отхожу от плиты и опускаю кисть в воду, скопившуюся у ног изваяний. Я приготовила связующий состав для пигмента, но нутро подсказывает мне: эта влага подходит куда лучше. Моя догадка подтверждается тем, как мерцающая влага собирается на волосках кисти — в точности как у статуи Мира. Я смешиваю жидкость с порошком, и в ту же секунду воздух вокруг наливается гудящей магией. Кожу на руке, сжимающей кисть, болезненно стягивает. Сила хлещет через край — настолько плотная, что становится физически больно. Втянув воздух сквозь зубы, я напрягаю каждую мышцу, удерживая контроль, и методично довожу состав до совершенства.
Закончив, я возвращаюсь к алтарю. Но передо мной уже не сланец и чистая карта.
Передо мной — наш кухонный стол со сдернутой скатертью. Чистый клочок бумаги лежит среди сотен исчерканных эскизов. Напротив стоит мама. Мой взгляд скользит вверх, к открытому обрыву. Я почти воочию вижу ее там — тот самый призрак, что следовал за мной по пятам, но теперь преобразившийся: лучезарный силуэт женщины, которую я знала, слившийся с образом, который я лелеяла в памяти все эти долгие годы.
Каждый из нас — лишь линия, начертанная на карте, призванная запечатлеть нечто неизмеримо большее, — звучит ее голос в моей голове, точь-в-точь как тогда, в детстве. Сам этот мир — чистая магия. Мы — его хранители и его порождения; мы одновременно и холст, и кисть творца.
Я веду кистью от одного угла алтаря к противоположному, закручивая линии в спирали и петли. Отрываю ворс от камня и опускаю вновь, рассекая старые мазки и прокладывая новые. Чернила впитываются в сланец, ослепительно вспыхивая в лучах восходящего солнца. Это не золото. И не серебро. Это мерцающий платиновый перламутр, дышащий силой куда более древней и дикой, чем всё, что мне доводилось творить доныне.
Во мне вскипает мощь, и выводимые линии начинают отрываться от камня, паря прямо в воздухе. Я чувствую, как неведомая сила берет под контроль мои движения. Веки сами собой смыкаются, но кисть не останавливается ни на миг. Я рисую так, будто мамина ладонь направляет мою руку, следуя ее урокам… следуя тому отблеску Мира, что я успела ухватить в видении Каэлиса, подарившем мне недостающие фрагменты для создания этого сосуда.
Когда я распахиваю глаза, начертанные на алтаре линии уже сходятся воедино, устремляясь к чистой карте в самом центре. Статуи озаряются призрачным матовым светом, а вода у их ног выбрасывает снопы лазурных искр, похожих на светляков. Воздух гудит и потрескивает от электричества, когда карта медленно отрывается от сланца и повисает в воздухе. Линии чернил, выходившие далеко за края бумаги на камень алтаря, переливаясь всеми красками, срываются с каменной плиты следом за ней. Они оплетают карту парящей магической сетью, с трудом сдерживающей бушующую внутри мощь. Нечто первобытное, нечто внушающее благоговейный ужас.
А затем… раздается шепот.
Он звучит не от стоящих позади людей и не рождается в пространстве пещеры. Это не звук, воспринимаемый ухом — я чувствую его внутри собственного естества. Словно тысячи голосов заговорили в унисон:
Мир истинно покорен лишь року, но не смертным дланям. Страшись Шута, возомнившего, будто способен удержать его.
Слова отдаются дрожью в самом костном мозге. Я слышу их маминым голосом. Но вместе с тем я каким-то непостижимым образом узнаю всех остальных невидимых свидетелей. Стоит мне моргнуть — и перед внутренним взором встают все Хранители Мира, что несли знание о сосуде задолго до меня. Неразрывная цепь — единый, вечный мазок кисти сквозь ткань незапамятных времен.
Вытянув руку, я смыкаю пальцы на зависшей карте. Чернила, обратившиеся в струящиеся нити магии, мгновенно разлетаются тысячей кристаллических осколков — точь-в-точь таких же, как порошок, из которого они родились. Но эти пылающие крупицы тают в воздухе, не успев коснуться пола. Карта бьется под моими пальцами, словно живое сердце.
В самом ее центре зияет пустой круг — пустота, ждущая наполнения. Сосуд. Чем-то это напоминает мне самое первое Колесо Фортуны, которое я когда-то покрыла чернилами. Будто сама судьба вела мою руку к этой секунде. Жаждая перелома. Ожидая явления Мира.
Ожидая меня.
По телу проносится судорога, которую я отчаянно пытаюсь скрыть. Я высоко вскидываю подбородок, даже когда схлынувшая магия оставляет после себя крупную, неудержимую дрожь в суставах. Пальцы крепче сжимают карту; совсем как золотые Старшие Арканы, на ощупь она теперь напоминает тонкую пластину полированного металла.
Я сделала это.
Я нанесла чернила на сосуд. Золотые карты теперь подвластны мне. Сестра идет на поправку, и вскоре ее золотая карта окажется у меня. И прямо сейчас в своей ладони я сжимаю сосуд, способный вместить силу, готовую перевернуть этот мир.
Я думала, что в этот миг почувствую всемогущество.
Но еще никогда в жизни мне не было так страшно.