Тишина. И затем, в тот самый момент, когда я уже собираюсь нарушить её, подаёт голос Каэлис.
— Я даже не знал, что Арина — твоя сестра, — произносит он спокойно. Вспышка боли в его глазах слегка успокаивает мои оголённые нервы. — Ты всегда называла её только своей «подругой».
— Сестра или нет, ты знал, что Арина — это Звезда?
— Нет, — всё так же спокойно отвечает он. — Если бы я знал, я бы сказал тебе, клянусь.
— Арина… Она не умерла? — Грегор, как и Рен, переводит взгляд с одного на другого.
Рен неуверенно поднимает руки.
Джура беззвучно шевелит губами: «Я не знаю».
— Она жива, — чеканю я. — Она здесь. И мы потратили уже достаточно времени. Мы заберём её.
Твино переминается с ноги на ногу:
— Клара, я знаю, что смерть Арины была…
— Равин сказал мне, что она жива, — резко перебиваю я. — Это не бред после истязаний, которым меня подверг Главстоун. Уверяю вас, я абсолютно в своём уме. Я не в первый раз выживаю после пыток. — Рен и Джура одновременно морщатся от этих слов. — Она здесь, в подземельях. И я готова поставить что угодно на то, что она и есть Звезда. — Мой взгляд снова возвращается к Каэлису. — Третий уровень. Пятая камера.
Каэлис медленно кивает, подтверждая то, что я и так уже знаю. Его голос звучит мягко и глухо, когда он произносит:
— Звезда, судя по тому, что мне удалось выяснить, содержится на третьем уровне, в пятой камере.
— Проклятье. — Я разворачиваюсь, стремительно возвращаюсь к телу Главстоуна и для верности со всей силы бью его труп носком сапога в бок. Я не знаю, что именно он сделал с моей сестрой. Но пошёл он к чёрту за это. Пошёл к чёрту весь этот мир. Я сдёргиваю связку ключей с его стола и направляюсь к двери тайника.
Когда я распахиваю её, мир вокруг словно начинает колебаться. На секунду я снова оказываюсь в видении Эзы. Это почти сюрреалистично — насколько точно мои движения повторяют то, что я делала тогда. За исключением того, что на этот раз за моей спиной двигаются мои друзья в доспехах. И голос Каэлиса звучит наяву, пока он проталкивается мимо Грегора и Джуры, а не раздаётся далёким бестелесным эхом, как в том видении.
— Клара, — зовёт он.
— Что? — Я отпираю люк в полу тайника. Как только я собираюсь ступить на лестницу, Каэлис хватает меня за запястье и что-то вкладывает мне в ладонь.
Колоду.
Карты выполнены великолепно, с позолоченными краями и нанесёнными густыми линиями чернил, выдающими полное пренебрежение к экономии драгоценного пигмента. Я мгновенно узнаю этот изысканный, почти минималистичный стиль главных фигур, контрастирующий с невероятно детальной прорисовкой рамок. Да и без этого я всё равно узнала бы, как магия течёт сквозь них — почти так же легко, как ощущаю её в собственных картах. Это неопровержимо Каэлис: от первого взмаха кисти до последнего прикосновения силы.
Я удерживаю его взгляд, и Каэлис наклоняется ближе, чтобы его слова предназначались только мне:
— Ты заслуживаешь лучшей колоды, чем то буторное пойло, что наносил Главстоун.
— Спасибо. — Я говорю это от самого сердца.
Каэлис кивает. Когда он разжимает пальцы, его подушечки медленно скользят по тыльной стороне моей ладони. В этом прикосновении столько тихой, невысказанной тоски. Извинение, для которого сейчас нет ни времени, ни места. Желание, которое не хочет быть отвергнутым, но должно остаться без ответа.
Я поворачиваюсь, собираюсь с духом и начинаю спускаться по ступеням.
Всё, о чём я могу думать, — это о том, как много у меня отняло это место. Я хочу сровнять его с землёй, камень за камнем, разнести каждую камеру и каждую железную решётку. Пока Халазар стоит, он всегда будет манить меня назад. Он навсегда останется частью меня.
Снаружи Халазар выглядит как каменная коробка с тремя этажами, возвышающимися над скалистым островом. Подвальные этажи также уходят на три уровня вглубь скального основания острова, но каждый из них представляет собой лишь один длинный коридор с несколькими камерами по бокам. Эти уровни расположены друг над другом и соединены лестницами в торцах.
По мере того, как мы спускаемся всё глубже в чрево Халазара, воздух становится таким же плотным, как и слизь, сочащаяся по стенам.
— Добро пожаловать на первый уровень подземелий, — объявляю я, когда лестница наконец упирается в тесный коридор. Я снимаю со стены нерастопленный фонарь и призываю Туз Жезлов из колоды Главстоуна; карты Каэлиса я берегу для случая, когда они понадобятся мне по-настоящему. И действительно: магия оказывается куда слабее, чем мне хотелось бы — и чем я привыкла, — из-за посредственной техники нанесения чернил Главстоуна.
Фонарь всё ещё полон масла и вспыхивает огнём, но его свечение рассеивается совсем недалеко. Двери выныривают из темноты, словно призраки. Всё вокруг сковано зловещей неподвижностью и тишиной, пока одна из дверей внезапно не заходится в таком бешеном грохоте, что едва не слетает с петель. Изнутри вырывается вопль — звук, принадлежащий скорее зверю, чем человеку. Другие заключённые подхватывают его, превращая всё в жуткую литанию из криков и визга.
— Что происходит? — в голосе Рена проскальзывает лёгкая дрожь.
— Они знают, что мы здесь, — отвечаю я.
— И они пытаются сбежать? — рассуждает Грегор.
— Может быть. А может, думают, что сейчас их будут бить. Или просто выплескивают свою боль, когда знают, что кто-то может их услышать. — Дверь всё ещё сотрясается за нашими спинами, даже когда темнота поглощает её.
— Тебя… — Джура мучительно формулирует вопрос. Я даю ей время. — Тебя держали здесь?
— Одно время, — говорю я, останавливаясь в конце коридора на краю следующего лестничного пролёта. — Только на этом, первом уровне. Всё, что дальше, мне незнакомо.
Но где-то там, в самой глубине, находится моя сестра, и ничто не остановит меня на пути к ней.
— Как долго он держал тебя здесь? — шепчет Каэлис над моим плечом.
Он висит за спиной, словно тень, давным-давно ставшая такой же привычной, как моя собственная.
— Всего несколько дней, я думаю. Не слишком долго. Но этого хватило, чтобы едва не сломать меня. — Дверь в ту камеру, что была моей, маячит на периферии зрения. Преследует меня.
— Я должен был вытащить тебя раньше, — тихо произносит он.
— Да. Тогда. Но что сделано, то сделано. — Я бросаю на него взгляд. Каэлис не вздрагивает и не отводит глаз. — По крайней мере, на этот раз ты действовал быстро.
Мы погружаемся в беспросветный мрак. Второй уровень устроен точно так же, как и первый, но здесь нет ни звука. Если те, кто заперт внутри, и слышат наши шаги, они слишком сломлены, чтобы хоть как-то реагировать.
На повороте последней лестницы я представляю, что мы находимся где-то глубоко под руслом реки. Никто не роняет ни слова, пока мы не достигаем последнего коридора. Здесь нет ничего, кроме затхлого воздуха и сырого камня, впитавшего воспоминания, которые лучше бы навсегда забыть.
Несмотря на слова Равина и информацию, добытую Каэлисом, мою грудь сжимает так сильно, что я едва могу дышать: смею ли я верить, что моя сестра правда здесь? Я всё ещё чувствую холодеющие кости, которые считала её останками, у себя на руках.
Мы подходим к последней двери. Пятая камера.
Я передаю фонарь Каэлису и начинаю перебирать связку ключей, стянутую со стола Главстоуна, чтобы найти тот, что отпирает замок. Моим дрожащим пальцам требуется три попытки, чтобы подобрать нужный. Я действую мучительно медленно. Но никто из них не смеет попытаться сделать это за меня.
Дверь отворяется с резким, пронзительным скрипом старых петель. За ней обнаруживается узкий, короткий проход, упирающийся во вторую запертую дверь — вероятно, чтобы предотвратить любые попытки побега. У камер на первом уровне подземелья были глухие двери, но ничего подобного этому.
Ком подступает к горлу — плотный, неистребимый, как бы сильно я ни сглатывала слюну. Дрожащими руками я снова вожусь с ключами; их лязг звучит чужеродно и дико в этой удушающей тишине. Я с рывком распахиваю вторую дверь, и на меня тут же обрушивается волна зловонного воздуха. Меня выворачивает от тошноты: запах смерти и гниения густо оседает на языке. На какую-то страшную, замершую секунду я пугаюсь, что она умерла всего за пару дней до того, как я смогла добраться до неё.
Только не сейчас, когда я так близко…
Я делаю шаг внутрь, не в силах больше терпеть эту неизвестность и в то же время панически боясь того, что могу увидеть. Тьма здесь настолько абсолютная, что кажется бездной, мгновенно поглощающей тусклое мерцание фонаря. Ещё шаг. Призрачные, смутные очертания сгущаются в фигуру в самом дальнем углу, сжавшуюся в комок.
Шевелится ли она? Дышит ли вообще?
Запинаясь, я пробираюсь к ней, пробиваясь сквозь болото ужаса и вины, утягивающее меня на дно. Я хочу бежать, но ноги вязнут в липком страхе.
Арина, прости меня за всю мою слабость. За то, что я так долго. Прости меня. Прости меня…
Стены вымазаны грязью и отчаянными царапинами от ногтей, скобливших камень до тех пор, пока пальцы заключённой не превратились в кровавое месиво. Пол покрыт тошнотворными, грязно-бурыми пятнами от кошмаров куда более многочисленных и мерзких, чем мой разум способен вообразить.
Я оказываюсь всего в нескольких шагах, когда замечаю едва уловимую дрожь в её плечах. Она жива.
Я подавляю всхлип, пока тысяча похороненных эмоций воскресает внутри одновременно.
Она сидит, скрючившись, сжавшись в тугой узел, крепко обхватив руками колени, словно пытаясь защитить то немногое, что осталось от её тела. Её руки настолько истощены, что я могла бы сомкнуть вокруг них большой и средний пальцы. На бумажно-белой коже — от обритой наголо головы до поджатых пальцев ног — раскинулся сплошной узор из синяков, шрамов и всё ещё сочащихся ран. Я почти боюсь, что, если мы попытаемся сдвинуть её с места, она просто рассыплется в пыль у нас на руках.
Но она жива.
Каждый тяжелый, мучительный вдох заставляет ее рёбра выпирать сквозь дыры в рваном рубище. Как она вообще всё ещё дышит? — задаюсь я вопросом.
Но это моя младшая сестрёнка, бунтарка до мозга костей. Каждый вдох, который она делает, — это вызов.
Она непрерывно бормочет что-то под нос, словно заведённая, но слова не разобрать. Это похоже на бесконечную, оставшуюся без ответа молитву о спасении из этого ада. Я опускаюсь на колени рядом с ней. Она не шевелится.
— Арина? — шепчу я.
Она вздрагивает, но не поворачивается.
Моя ладонь ложится ей на плечо.
— Арина. Это я.
С мучительной медлительностью она поднимает голову. Я узнаю этот профиль мгновенно, каким бы измождённым и запавшим он ни был.
Это она.
Слёзы застилают мне лицо. Её взгляд отстранённый, мутный, направленный в никуда. Но это её глаза. Свет фонаря ловит в них золото, и они вспыхивают почти кошачьим желтоватым блеском.
Я едва дышу. Моё сердце готово либо выпрыгнуть из груди, либо замереть навсегда, пропустив слишком много ударов.
Она здесь. Она жива.