Мы спим в комнате Сайфы втроём, как и прежде. Отчасти по привычке, отчасти потому, что, как мне кажется, никто из нас не вынесет одиночества. Сайфа занимает свою кровать, свернувшись в клубок. Я устраиваюсь на матрасе на полу.
Лукан сворачивается позади меня, мы соприкасаемся спинами. Рука Сайфы свисает с края кровати, и я сжимаю её подрагивающие пальцы. Именно так я понимаю, когда она уходит.
Дверь уборной в конце коридора как раз закрывается, когда я выхожу из комнаты. Я иду следом за ней.
Положив руку на дверь, я замираю, услышав звук её рвотных позывов. Сначала я хочу оставить её одну. Но потом передумываю.
Я толкаю дверь. Сайфа вцепилась в край унитаза, её костяшки побелели. Тело содрогается. Она сглатывает рыдания так же, как сглатывает желчь; большая часть её ужина уже вышла наружу.
В тот миг, когда мои ладони ложатся ей на плечи, она вздрагивает и оборачивается, почти заваливаясь назад и замахиваясь для удара. Я без труда перехватываю её запястья. Наши взгляды встречаются.
— Это я, — говорю я.
— Правда?
— Это я, — повторяю я твёрже, чем прежде.
— Откуда мне знать? — Вопрос такой же слабый и крошечный, как и она сама сейчас.
— Это реально. — Я притягиваю её к себе и обнимаю, зарываясь пальцами в её волосы. Сжимаю её так, как хотела все те ночи, пока мы были в разлуке. Пока нас пытали. — Теперь ты в безопасности.
В ответ она горько усмехается и обнимает меня. — Ты же знаешь, что это не так. Они владеют этим местом. Они здесь хозяева. И они могут делать с нами всё, что захотят.
Она права. Мне нужно было попасть сюда, чтобы это увидеть, несмотря на все предупреждения матери. В Вингуарде прощается, оправдывается или разрешается буквально всё — если заявить, что это учение Крида, защита города или действие против драконов. Они творят с нами зверства и учат нас, что это нормально. Велят смотреть в другую сторону, потому что власть имущие «всё контролируют».
Мама, ты была права с самого начала… — Всё не должно быть так, — шепчу я. Моя сильная, невозмутимая подруга теперь дрожит как осиновый лист. Её кожа влажная и холодная. — Я это исправлю.
— С-слишком всё сломано… Кое-что уже не исправить.
Не знаю, об одном ли и том же мы говорим. Я — о мире… но мне кажется, она — о самой себе.
— Давай приведём тебя в порядок и вернёмся в постель. Завтра последнее испытание, тебе нужно поспать. — Я уверена, что она начнёт возражать, но она меня удивляет и молчит.
Я помогаю ей подняться и набираю ванну. Благодаря термальным источникам горячая вода в Вингуарде — обычное дело, но после дней в клетках это кажется роскошью. Я жду снаружи, пока она моется. Затем провожаю её обратно в комнату.
Лукан не просыпается. А если и просыпается, то даёт Сайфе возможность сохранить приватность. Я помогаю подруге лечь, натягиваю одеяло до самого подбородка и глажу её по волосам.
— Знаешь, не обязательно укладывать меня, как ребёнка. — И всё же, пока она это говорит, её веки тяжелеют.
— Я забочусь о тебе как подруга, а не как о ребёнке. — Я делаю всё то, чего мне так не хватало каждую ночь в детстве, когда кожа зудела, а я боялась, что проклятие пожирает моё тело. Сейчас я этого не боюсь. Пожалуй, это единственный хороший итог Трибунала.
— Я чувствую себя такой слабой и никчёмной. — Она смеётся. Это пустой, надтреснутый звук, полный ненависти к себе и презрения. — Я думала, здесь будет легко. Ну, может, не «легко», но что не будет настолько тяжело — по крайней мере, для меня.
Я сажусь на край её кровати, пытаясь подобрать правильные слова. Кажется, что бы я ни сказала, я всегда буду оглядываться на этот момент и жалеть, что не сказала чего-то большего. Другого. Лучшего.
— Ты права; это тяжелее, чем мы думали. — Я выделяю «мы», чтобы она не чувствовала себя одинокой. — Но подумай, насколько сильнее мы станем, когда выйдем отсюда. Мы уже столкнулись с драконом лицом к лицу. Рыцари Милосердия обычно добиваются такого только к концу первого года обучения. Давай сломаемся здесь, чтобы не сломаться там.
— Если мы туда доберёмся.
— Сайфа…
— Я подслушала их, — перебивает она, и её глаза распахиваются. Холодный огонь её взгляда заставляет меня осечься. Она говорит едва слышно, почти шепотом, который едва перекрывает тихое сопение Лукана. — Инквизиторы… когда они водили меня мыться, я услышала их разговор. Они думали, я не слушаю. Они сказали, что нас отсеяли, потому что твой отец что-то сделал с сенсором, и им удалось выяснить: один из нас проклят.
У меня кровь стынет в жилах. Мой отец не сделал бы такого, если бы его не заставили. От мысли о том, что Крид мог сделать или сказать ему, чтобы он подставил меня и моих друзей под подозрение, мне хочется выйти в главный атриум и потребовать ответов.
Должен быть план. Я доверяю родителям. В этом есть какой-то смысл.
— Мой отец всегда говорил: изобретение стоит ровно столько, сколько стоит артифактор, создавший его, или материалы, из которых оно сделано. А он далеко не идеален. — Я ловлю её взгляд. — Будь у них идеальное решение — надёжный тест, чтобы вычислить проклятого, — им не пришлось бы так сильно нас мучить. Трибунала бы вообще не существовало. Они бы просто знали, кто это, совершили бы Милосердие — и дело с концом. Какую бы систему они ни использовали, она не идеальна и не защищена от ошибок.
Сайфа отводит глаза, избегая моего взгляда. Она обхватывает себя руками, вздрагивает, а затем качает головой.
— Это я. — Её слова такие же тихие и крошечные, как те, что я всегда говорила самой себе. Как тайная исповедь. Нет… скорее как смертный приговор.
— Не смей так говорить. — Я хватаю её за обе руки.
Она смотрит на меня с чистым ужасом и шепчет: — Но я чувствую это… оно движется под моей кожей. Сотрясает мои кости. Воюет внутри меня. Оно разорвёт меня на части когтями и зубами, Изола.
Я мгновенно переношусь на пол ям разделки, где викарий пропускал через меня магию. То самое чувство чего-то… чего-то прямо под кожей, пытающегося вырваться наружу.
— Мы прошли через все круги ада там, внизу. Всё, что они делали, имело одну цель — сломить нас. Но мы всё ещё здесь. Мы сильнее их. Ты сильнее.
— А если нет? — Её голос крошечный, дрожащий от того глубинного страха, который мы обе чувствуем.
Я сжимаю её ладони так крепко, что костяшки белеют. — Если тебе суждено разбиться — разбивайся. Но потом подбери один из этих острых, зазубренных осколков того, чем ты была раньше, и засунь его им так глубоко в глотки, чтобы они больше не нашли в себе голоса усомниться в тебе.
Она смотрит на меня так, будто никогда прежде не видела. — Ты будешь творить великие дела в Милосердии.
— Мы будем, — снова настаиваю я. Слабая улыбка трогает уголки её губ, и она кивает. Это лучшее, чего я могу от неё добиться, и я это знаю. — А теперь спи.
— Я попробую.
Я не выпускаю её пальцев. Я просто ложусь рядом и сжимаю их до конца ночи.
Как бы я ни понимала, что нужно использовать это время для сна, я не могу подавить чувство вины: в этом году пытки стали в разы жестче из-за меня.
Из-за того, что викарий солгал инквизиторам, чтобы оправдать эти жестокие испытания.
Что, если здесь вообще нет проклятых драконом, и всё это ложь? Рождается иная теория. Он сам об этом сказал, заставив моего отца нацелить на меня сенсор, чтобы оправдать давление. Чтобы заставить меня зачерпнуть Эфиросвет без сигила.
Неужели пытка в клетках была настолько хуже только потому, что я отказалась? Было ли всё это тестом, чтобы увидеть, на что я способна? Если так, то моя подруга ломается из-за моего упрямства. Я пыталась не допустить усиления пыток, но что, если своим сопротивлением я убедила их бить нас ещё сильнее? Отец велел мне дать викарию то, что он хочет, но как мне понять, что это, если я едва знаю правила его игры?
Я вздрагиваю. Каждое испытание становилось только хуже — и осталось последнее. Викарий не остановится ни перед чем, чтобы сломить во мне всё, что только можно, пока у меня не останется воли к сопротивлению, когда он наконец придёт за моей силой.
И если это следующее испытание уничтожит нас всех, это будет полностью моя вина.