Рано утром, после тихого завтрака, инквизиторы ведут нас по верхним мостам Андеркраста к нашему последнему испытанию. Между рёбер поселилась холодная ярость. Если сокрытие силы привело к тому, что моих друзей пытали ещё сильнее, то сегодня я этого не допущу. Я сделаю всё, что потребуется, чтобы пройти через это живой и защитить их.
С меня хватит сдержанности.
Мы выживем, и тогда наконец-то будем свободны от Трибунала. Я смогу нормально поесть, смогу спать, не открывая один глаз, и, возможно… возможно, разберусь в том, что происходит между мной и Луканом.
Если он всё ещё этого хочет.
Вместо того чтобы смотреть на дорогу, я гляжу сквозь перила на город, встроенный в сталактиты, и грежу обо всём, что собираюсь сделать. Вот почему я замечаю процессию раньше, чем слышу её. Я останавливаюсь первой; остальная группа замедляет ход под низкий, мрачный звук.
На балконе стоит курат со странным инструментом. Я никогда не видела таких вне витрин. Горн по форме напоминает воронку — как сам Андеркраст. Я знаю, что внутри инструмента, у мундштука, закреплена крошечная косточка из основания черепа дракона; когда в горн дуют, он издаёт почти зловещий гул.
В Вингуарде его используют только для одного: почтить память мертвых.
Лукан останавливается справа от меня, вглядываясь вниз. — Как думаешь, кто это?
Процессия показывается из-за угла, пересекая один из мостов под нами, соединяющий сталактиты. Дымка Источника, залегающая глубоко внизу, колышется вокруг них.
Там, на одном уровне с террасными фермами, тела предают земле. Компостируют, перемешивают и вспахивают, чтобы их питательные вещества вернулись почве, а их сущность — Источнику; чтобы они помогали поддерживать жизнь во всём Вингуарде долгие годы. Мы все — часть одной земли, одного потока Эфиросвета, потока, из которого мы черпаем и который в конечном итоге восполняем.
— Кто-то важный. — «Поющие кости» звучат не для каждого. Это, в сочетании с длиной процессии, уходящей вглубь Андеркраста, убеждает меня окончательно. Я перевешиваюсь через перила, чтобы рассмотреть получше.
Дымка Источника расходится, и я вижу изысканную вышивку на церемониальных облачениях ярких цветов — результат использования редких красителей, которые, говорят, когда-то привозили из далеких земель. Глубокий, цвета драконьей крови матовый пурпур мантий куратов перемежается с другим убранством.
У меня перехватывает дыхание. Я сильнее вцепляюсь в перила и наклоняюсь ещё ниже, почти сложившись пополам, словно это поможет разглядеть детали. Этого не может быть…
Я подмечаю каждую деталь на вымпелах тех, кто идёт за куратами: арбалет в обрамлении веера драконьих когтей — герб Гильдии артифакторов. Свита носит мантии, которые я видела только на старших куратах. Поверх савана, укрывающего тело на носилках, наброшены перевязи — их носят только высшие чины Крида. Перевязи, которые я в последний раз видела висящими в шкафу моего отца.
— Не может быть. — Удивительно, что я вообще нашла в себе силы говорить. Шок не лишил меня дара речи окончательно.
— Что? — Сайфа останавливается слева от меня. Она прищуривается и видит то же, что и я. — Нет. Не может… Нет.
Мои руки дрожат на перилах, костяшки побелели. Всё, что я вижу — это тело. Перевязи.
Был только один старший курат, принадлежавший к Гильдии артифакторов. Мои глаза меня не обманывают.
— Продолжаем движение, — командует один из инквизиторов, подходя к нам с почти агрессивным намерением. Мы не единственные суппликанты, кто остановился, но я уверена: нас накажут суровее всех.
Но я не двигаюсь. Я даже не смотрю на него, когда требую ответа: — Кто умер?
Он игнорирует меня. — Продолжаем. Движение. Живо.
— Кто умер? — повторяю я с пугающим спокойствием. То раздирающее, выворачивающее, каменеющее чувство в животе, что охватило меня при выходе из подвала, возвращается в полную силу.
— Я сказал…
Во мне что-то обрывается. Я двигаюсь быстрее, чем инквизитор успевает среагировать — так быстро, как викарий годами тренировал меня. Инквизитор явно этого не ожидал. Я сокращаю дистанцию, одной рукой расстегиваю кобуру его серебряного кинжала и выхватываю его плавным движением. Другой рукой я хватаю его за подбородок и вскидываю его лицо вверх. Как раз в тот момент, когда его мышцы напрягаются и он собирается нанести ответный удар, я плотнее прижимаю бритвенно-острый клинок к его горлу, и он замирает.
— Этим клинком клянусь, от этого вздоха и до последнего: все достойные познают благодать Милосердия, даже если оно падет на меня, — шепчу я, произнося слова присяги Рыцаря Милосердия — то, что Крид вдалбливал в меня годами. Само произнесение этих слов тем, кто не является рыцарем, равносильно измене. Но пусть он только попробует усомниться в том, что я достойна этой клятвы. Пусть все они попробуют.
Широко раскрытые глаза мужчины прикованы только к ножу, пока на фоне резонирует зловещий гул горна из драконьей кости.
— ГОВОРИ. КТО. УМЕР. — Боковым зрением я вижу, как к нам направляются другие инквизиторы, но моя хватка не слабеет. Внимание не рассеивается.
— Старший курат Кассин Таз.
Всё останавливается. Моё сердце, моё дыхание, мир вокруг. На мгновение мне кажется, что всё это — плод моего воображения. Последствие паров зелёного дракона или результат слишком частых ударов по голове в той клетке. Но затем горн снова издаёт свой низкий звук из похоронной процессии внизу — похоронной процессии моего отца — и реальность бьёт меня с силой, на которую не способен ни один инквизитор. Вроде того, чья жизнь сейчас в моих руках.
Убей его. Сделай это. Покончи со всем.
Во мне никогда не было ни капли жестокости. Я никогда не находила радости в смерти или разрушении. Я всегда хотела только помогать — что бы это ни значило. Я не находила удовольствия даже в убийстве драконов, терзающих мой город. Но сейчас? Я — чистая жажда крови.
Они растерзали мою семью.
Они украли моё детство и сделали меня своей спасительницей.
Они позорили, обвиняли и травили мою мать.
Они избивали меня и моих друзей.
А теперь они убили моего отца. Я знаю это так же твёрдо, как осознаю саму себя.
Что у меня осталось? Что у меня есть, если не ненависть и отвращение? Я могла бы испепелить этот мир до основания, и историки назвали бы это «правосудием».
Нож неподвижен. Стойка уверенная.
Кончики пальцев Лукана легко ложатся на тыльную сторону моей ладони, и я перевожу взгляд на него. Он просто качает головой. Сайфа стоит в двух шагах позади, прикрыв рот руками в ужасе. Она даже не смеет подойти ко мне.
Медленно я опускаю клинок. Намеренно точными движениями я возвращаю его в ножны на бедре мужчины и даже снова застёгиваю фиксатор. Всё это время наши взгляды не расходятся; он смотрит на меня настороженно, словно я до сих пор держу нож у его горла.
Тебе стоит бояться.
— Другие инквизиторы уже близко, — шепчу я. — Скажи им, что всё в порядке, и я промолчу о том, как ты позволил суппликанту отобрать твой кинжал.
Мужчина смотрит на меня, насупившись. В его глазах кипит ненависть. Я принимаю её, я приветствую её. «Брось мне вызов», — говорю я без слов.
Он отворачивается, бормоча подбежавшим инквизиторам, что всё в норме. Остальные суппликанты глядят на меня с опаской, держась в паре шагов.
Вместо того чтобы успокоить их, я выпрямляю спину и продолжаю идти как ни в чём не бывало.
Снова моё тело кажется чужим. Оно движется, но движения эти бездумны. Всё то время, что мы идём, я смотрю вниз, в туманную бездну города, но процессия отца исчезла.
Отца больше нет.
Я хочу кричать, но не нахожу звука. Хочу рыдать, но нет слёз. Есть только задача впереди и — впервые в жизни — истинная ненависть к тому, во что превратился этот город. К тому, кем он меня сделал.
— Изола… — начинает Сайфа.
— Я в порядке. — Я бросаю на неё резкий взгляд. — Давай сосредоточимся на том, чтобы пережить этот день.
— Тебе не обязательно быть…
Я хватаю её за запястье и притягиваю к себе. То, что я говорю дальше, звучит жестоко, но я не нахожу в себе сил смягчить слова. — Сегодня вечером, в Шпиле Милосердия, ты сможешь держать мне волосы, пока я буду рыдать до рвоты. Но я не дам ни одному из них возможности наслаждаться моей болью ни секундой дольше. Им нужна их великая истребительница, Валора? Я покажу им Валору.
Лукан косится на меня, когда я отстраняюсь. Я жду, что он скажет, как грубо я с ней обошлась, но он молчит. Сайфа едва заметно кивает и смотрит вперёд. Я замечаю дрожь, пробегающую по её спине.
Мне следовало бы извиниться, но я не могу. Сейчас я не могу позволить себе быть нежной. Даже с ней. Если я это сделаю — я рассыплюсь на куски, а такой роскоши у меня нет. Я обязана пройти это испытание. Не только ради себя, но и ради отца.