Моя щека касается утрамбованной земли арены — слава Валору, не в том месте, где меня стошнило. Я всё ещё смотрю на Сайфу тем глазом, который не зажмурен под тяжестью навалившихся на меня тел и сапог. Рыцари Милосердия окружают меня; слышится щелчок — арбалетные болты встают на взвод.
Мариус, пошатываясь, бредёт к дочери. Он падает на колени перед драконом, опустив голову и вцепившись в свои бёдра. Его плечи содрогаются от рыданий, которым он не даёт вырваться наружу. Ему позволено оплакивать дочь теперь, когда Убийство Милосердия совершено.
Он сам позаботился о том, чтобы они смогли выстрелить.
В то время как я тянулась к ней, пока она ещё дышала. Я велела им всем остановиться. Я совершила смертный грех Вингуарда: проявила сострадание к дракону.
— Отпустите её, — командует викарий, и к горлу подкатывает желчь. Я бы предпочла остаться в руках Рыцарей Милосердия, чем принимать помощь от него. — Уведите её в комнату для допроса.
— Сюда. — Старший курат Милосердия идёт впереди.
Меня отдирают от земли как минимум втроём. Две руки под мышками, по человеку на каждую руку. Вздергивают так грубо, что я перестаю касаться пальцами ног земли. Десять арбалетов нацелены мне прямо в лицо.
Викарий смотрит на меня с едва скрываемым презрением, пока мы следуем за старшим куратом. Никогда ещё я не видела, чтобы он выражал такое пренебрежение столь открыто. Даже если кто-то другой мог бы принять его выражение лица за беспокойство, я знаю правду. Я знаю его.
В ответ я едва сдерживаю собственную ярость.
Лукан идёт рядом с ним, слегка склонив голову в своей привычной позе безмолвного изваяния. Но впервые я не чувствую неприязни при этом зрелище. Впервые в жизни видеть его рядом с викарием — это бальзам на душу. Лукан косится в мою сторону.
Наши взгляды встречаются, и я вдыхаю; я задерживаю дыхание, а вместе с ним и то чувство безопасности, которое дарили мне его руки той ночью. Это призрачная надежда, я знаю, но меня не покидает шальная мысль: пока Лукан рядом, он поможет. Он меня защитит.
Мамы нет. Отца нет. Сайфы нет…
Как бы я ни была привязана к Мари и Каллону, и как бы они ни любили меня, я не жду, что они заступятся за меня, рискуя собственной шкурой. Не после того, что случилось. Я ни в малейшей степени не обвиню их, если сейчас они выберут самосохранение.
Старший курат открывает потайную дверь, расположенную вровень с высокими стенами стадиона. Она открывается с толчком и шипением шестерней, отъезжая в сторону. Он заводит нас внутрь. Инквизиторы грубы со мной, но я не пытаюсь сопротивляться.
Тесное помещение больше похоже на кладовую, и в нём быстро становится нечем дышать от обилия людей. Меня силой усаживают на ящик; арбалеты всё ещё нацелены на меня. Я отвечаю инквизиторам отсутствующим взглядом. Я онемела — не только физически от инея и горьких зимних ветров, но и эмоционально от шока после смерти подруги.
— Мне позвать остальных старших куратов? — спрашивает предводитель, закрыв дверь.
— Нет. Как для Возрождённой Валоры, последнее решение остаётся за мной.
— Она сорвала наши атаки. — Разумеется, первым делом прелат пытается меня осудить.
— Ваши атаки не достигали цели. — Викарий косится на неё с подозрением. В его взгляде читается тень предательства, будто он ожидал от неё большего. — Дракона, который только что переродился, не остановить такими примитивными средствами. Преграда из Эфиросвета слишком плотна. Только обладающий такой силой, как Возрождённая Валора, мог эффективно атаковать в тот момент, но никто из вас её не послушал.
Ненавижу, когда они говорят обо мне так, будто меня здесь нет. Но я знаю, что любые мои слова сейчас не помогут делу. Пока что лучше позволить викарию плести свою ложь.
Прелат поджимает губы. — Что ж, но при таких обстоятельствах её нельзя выпускать в город. Почему бы не забрать её в Милосердие хотя бы на последнюю ночь для наблюдения?
— Ты смеешь указывать мне, что делать? — холодно произносит викарий.
— Ты забываешься, — отчитывает прелатшу старший курат Милосердия.
Она вскидывает руки в жесте покорности. — Я лишь подала идею, не более. Горожане узнают об этом. Разве им не будет спокойнее, если они будут знать, что сразу после случившегося она находилась в Шпиле Милосердия? Разве нельзя сказать, что это нужно для обсуждения стратегий борьбы с драконами?
Викарий задумчиво поглаживает подбородок. — Пусть так, — уступает он. — Но прежде чем вы заберёте её, я хочу остаться с Возрождённой Валорой наедине, чтобы дать ей благословение на грядущую ночь.
Прелат выглядит так, будто хочет возразить, но молчит.
— Мы будем снаружи, — говорит старший курат.
Прелат и остальные инквизиторы нехотя выходят. Даже Лукан выходит вместе с ними.
Воздух кажется заметно холоднее, когда викарий переносит всё своё внимание на меня одну.
— Ты — Возрождённая Валора. — Эти слова произносятся так, будто он может заставить их стать правдой одной лишь силой воли. — Ты отправишься в Милосердие и покажешь им, что твоё место именно там — не в качестве пленницы, а как нашего героя.
— Сомневаюсь, что они позволят мне это, пока я в клетке, — безучастно отзываюсь я.
— Это предоставь мне. — Он смыкает кончики пальцев. — Тебе нужно знать лишь одно: отныне меньше всего на свете ты должна хотеть разочаровать меня.
— А иначе что? — Трибунал изменил меня — возможно, не в лучшую сторону, так как моё чувство самосохранения, кажется, стёрлось в труху. Викарий изучает меня, словно головоломку, сменившую форму. Видит новый образ той, кем я становлюсь, в то же время, как я сама это осознаю. Я больше не та скромная и беспомощная женщина, которой была когда-то. Запуганная. Мечтающая о том, чтобы окружающие мной гордились. Отчаянно желающая чувствовать себя нормальной. Я не нормальная. Я особенная, и это тебе угрожает. На моих губах играет улыбка. — Я потеряла всё. Мама ушла, отец мёртв, — его глаза расширяются; он не думал, что я уже об этом знаю, — моя лучшая подруга была проклята и познала Милосердие. Что ещё вы можете мне сделать?
— Ты — Возрождённая Валора, — повторяет он твёрже. — Спасительница Вингуарда.
— А что, если нет? Что, если ты ошибся?
Его глаза расширяются от шока, и это одновременно тешит моё самолюбие и сбивает с толку. Наверняка он знал о моих сомнениях. Почему же он выглядит таким испуганным и отчаявшимся?
Неужели он действительно поверил в собственную ложь о том, что девчонка на крыше изменит мир?
Или он поверил в ложь, что эта девчонка будет принадлежать ему вечно.
Внезапно он хватает меня за подбородок, резко дёргая моё лицо вверх и едва не сбрасывая меня с ящика. Я даже не вздрагиваю. Его глаза сужаются, и с рычанием он произносит: — Валора ты или нет — неважно. У тебя есть то, что мне нужно. Твоя сила будет моей. Я стану спасителем этого мира.
Я. Не ты. Не мы. Я.
— Ты ведь ненавидишь меня, верно? — шепчу я, вспоминая слова отца. Его пальцы впиваются в мои щёки, мешая говорить. — Все эти интриги, вся эта власть, которую ты годами копил, раздувая Крид… а ты всё равно ничто по сравнению с напуганной девчонкой.
Он смеётся — низко, хрипло, будто кинжалы скрежещут по камню. — Ты думаешь, у тебя есть ответы. Но у тебя едва ли есть вопросы. — Я замираю, и почва, которую я, как мне казалось, нащупала под ногами, снова уходит. Викарий всё ещё на шаг впереди — всё ещё сильнее благодаря знаниям, которых у меня нет. — Ты даже не представляешь, какой силой обладаешь, и именно поэтому тебе нельзя доверять её хранение.
Викарий отпускает меня и направляется к двери, выкрикивая приказ прежде, чем я успеваю вставить хоть слово: — Уводите её.
Прелат и остальные инквизиторы входят с готовностью. Я встаю, внешне спокойная и собранная, но внутри меня колотит от слов викария. Я лихорадочно и незаметно ищу в комнате одного человека: Лукана. Но его нигде нет. Боль прошивает грудь, словно арбалетный болт. Я не виню его за то, что он ушёл. Скорее всего, его освободили. Но я хотела увидеть его в последний раз…
Меня выводят из комнаты и ведут по чёрным коридорам — осыпающимся и древним, но явно поддерживаемым бесконечными ремонтами. Не требуется много времени, чтобы подтвердить мои первоначальные подозрения относительно этого места: арена соединяется с самим Шпилем Милосердия.
«Я сделала это», — сухо думаю я, шагая вперёд. В конце концов, я попала в Милосердие.