Нил
Мир перестал походить на то, чем был прежде. Карты перекроили заново, и люди начали называть расколотую землю «Селестарой» — звездой, которая пережила собственную луну.
Поднялись пять мировых держав: Киберия, Индарка, Амазора, Иберион и Невраст. До наших дней дожили лишь три последние, и именно на них держится хрупкое равновесие Селестары.
Фрагмент из книги «Селестара: Мир после падения Луны»
— Пойдёшь пропустим по стаканчику? — спрашивает Орионсе, пока мы спускаемся в лифте в толпе таких же студентов, строящих планы на вечер.
Сверяюсь со своим наручным компьютером: едва стукнуло шесть вечера.
— Само собой. Маякну Алверону. Где обычно?
— Где обычно.
Едва мы выходим на улицу, как небо над головой резко меняет оттенок, и в лицо с размаху бьёт тугой порыв ветра. Мы в пятом кольце — одном из самых верхних в городе. Эсперию, город осколка, возвели прямо поверх лунного обломка: он покоится на самом дне ядра и питает энергией всё население. Город спланирован концентрическими кольцами, и чем больше у тебя кредитов за душой, тем выше ты живёшь. Так что пятое кольцо целиком отдано богатеньким, а ядро — нищим оборванцам, у которых нет почти ничего. Есть ещё шестое кольцо, но там никто не живёт: это верхняя кромка кратера, где гуляют дикие ураганные ветра и расположены лишь исследовательские лаборатории да несколько режимных комплексов особой важности.
Высотки разливают причудливые тени и полосы света по пустынной улице пятого кольца. Сияние, перетекающее из зелёного в холодный синий из-за смены сезона, вспыхивает в стеклянных фасадах, рассыпая ледяную палитру, которая заставляет меня на секунду застыть и задрать голову к наползающим тучам. Шагаю рядом с другом к поезду, что огибает кольца города и спускается прямиком в ядро. В самый нищий район, где больше всего ограничений на подачу энергии и где одновременно с этим прячется лучший паб во всей Эсперии. Ну или, как минимум, наименее вонючий клоповник во всей этой дыре.
Запрыгиваем в вагон, сунув пропуска караульному: тот сканирует карточки заученным движением и пропускает нас внутрь. Межкольцевые поезда наматывают круги по каждому сектору, а конечная станция каждого витка стыкуется со следующим уровнем. Там же выставлены КПП со стражами, которые следят, чтобы ни одна неприкаянная душа не сунулась наверх без допуска.
Каждый перегон занимает минут пятнадцать, так что нам предстоит почти полтора часа тряски сквозь кольца. По мере того, как за спиной тают богатые кварталы, свет за окнами становится всё более тусклым. Чистая ирония: ядро, выросшее буквально на самом лунном осколке, остаётся самым тёмным местом города. Самым нищим и всеми забытым. Ветров там почти нет, зато сырость въедается намертво.
В груди болезненно покалывает от мысли, что там стоял мой первый дом.
— В упор не понимаю, почему нельзя рвануть на глайдере, как нормальные добытчики, — ворчит Орионсе, морща нос.
Мы как раз пересаживаемся на поезд четвёртого кольца. Страж на входе едва мажет по нам взглядом, зато сразу тормозит парочку прямо за нашей спиной. Терминал противно пищит — их берут под белы ручки. Штрафы за нарушение пропускного режима здесь драконовские. Мне по-человечески жаль бедолаг, но правила тут вбивают намертво.
— У Тикси и Агара нет допуска на глайдер, забыл? — напоминаю я.
Тикси, бывшая девушка Орионсе со школьных времён — а нынче просто близкий друг, — подсядет к нам на одной из промежуточных платформ этого сектора. Она воспитательница в детском саду, а четвёртое кольцо как раз отдано под архивы, университеты, школы и медцентры.
Правда, состав настолько гигантский, что девчонку мы выцепляем взглядом, только когда проходим досмотр на переход в третье кольцо. Тут стражей уже заметно больше: в третьем обосновались мажоры второго сорта, к тому же сейчас идёт пересменка, так что перед посадкой в следующий поезд нам приходится толкаться с целой толпой работяг.
Раздражение Орионсе можно понять, я и сам не в восторге. Глайдер летит по прямой: шустрый юркий транспорт, прорезающий город на предельной скорости, берёт от силы человек шесть, идёт без остановок и без проверок на КПП. Вот только кататься на нём позволено избранным единицам — добытчикам, чинушам из комиссариата да толстосумам.
— Спорим, Алверон снова опоздает, хотя ему даже из ядра вылезать не надо? — усмехается Тикси, легонько толкая моего приятеля локтем в бок.
— Ставлю круг луниса, что сегодня он впервые в жизни явится вовремя, — вступаюсь я за Алверона, прекрасно понимая, что продую.
— Забились! — тут же оживает Орионсе.
— Сразу видно, у кого завелись деньжата, — подкалывает Тикси и со смешком корчит мне рожицу.
Вызываю последний чат с Алвероном на наручном компьютере и строчу ему сообщение, чтобы шевелил задницей.
— Эй, без жульничества! — возмущается напарник, хлопая меня по плечу.
Пока мы рассекаем третье кольцо, вагон ощутимо пустеет. А во втором, где после длиннющей смены в институте пищевого нормирования подсаживается Агар, контраст между уровнями города начинает резать глаза ещё сильнее. Мы продолжаем сползать на самое дно, пока наконец не добираемся до цели.
Иду за ребятами и спрыгиваю на платформу, тут же попадая под вечную морось ядра. Вытягиваю ладонь — фирменная липкая влажность мгновенно садится на кожу второй рубашкой. Лёгкие протестующе сжимаются: чтобы набрать кислорода в здешней тяжёлой, затхлой атмосфере, приходится втягивать воздух с силой.
Вокруг сгущается въедливый дух трущоб. Смесь вековой грязи и кислой плесени — гремучая дрянь, которая сразу воскрешает во рту горьковато-землистый вкус похлёбки из мха, которую здесь варят день за днём. Дома вокруг совершенно не похожи на те, что мы оставили наверху. Они смыкаются плотной стеной, отсекая яростные порывы верхних колец. Невысокие, этажа в четыре, чернеющие от сырости коробки лепятся друг к другу впритык — без единой неоновой вывески, намертво придавленные громадой города, нависающего над ними гигантским римским колизеем. Отсюда как на ладони виден шпиль мэрии, а башни верхних колец кажутся ещё более колоссальными и недосягаемыми.
Зрелище давит на психику. Настолько, что я с трудом сдерживаю дрожь, приближаясь к нужной двери. Обшарпанная постройка без единого окна. Но стоит нам переступить порог — и я, как и в каждый наш приход сюда, замираю от восторга.
Звёзды с детства сводили меня с ума. Вот только вживую я видел их всего раз — когда мы пересекали границу пояса и Полярной пустыни во время учений в безопасном периметре. Да и тогда было не до созерцания красот.
А прямо над головой висит Луна. Целая, нетронутая — будто никогда и не врезалась в Землю, не переламывала хребет привычному миру.
На первых курсах академии преподаватели в деталях расписывали, как планета жила до удара, как существовали люди.
— Это необходимо знать, — твердили они, — чтобы понимать уроки прошлого и не повторять старых ошибок.
На настенных экранах в аудитории крутили сияющие проспекты под стеклянными куполами, отражающие солнце, которого я никогда в жизни не чувствовал на своей коже. Училка уверяла, будто такими были абсолютно все города. Я смотрел на эти кадры во все глаза: мегаполисы, вольготно раскинувшиеся далеко за пределами нынешней обитаемой полосы; ресурсы, поделённые поровну; ни намёка на нищету или войны. Солнце плавно тонуло в закатах, казавшихся нарисованными, уступая место ночной тьме, луне и звёздам. Мне с трудом верилось, что этот сказочный рай существовал на самом деле. Всё кончилось в тот миг, когда одна половина планеты погрузилась в вечный лед, а другая вспыхнула адским пламенем. Людям пришлось отстраивать цивилизацию с нуля на узком пятачке обитаемой полосы. Пришлось учиться выживать совсем по другим законам. По новому календарю, по жёсткому распорядку суток, призванному экономить драгоценную энергию, распределять отдых и держать выживание под контролем. Вот только цели у поднявшихся держав оказались слишком разными. Невраст подмял под себя Индарку и Киберию, прикрываясь тем, что те якобы бездарно транжирят ресурсы и ведут планету к глобальному голоду. И Невраст до сих пор грезит захватом новых земель, пока Амазора и Иберион пытаются сохранять союз и вместе ищут чистый, неиссякаемый источник энергии для всего человечества.
Когда я проходил эти темы, Алверон подогнал мне кое-какие занятные файлы — и я своими глазами увидел изнанку.
— Зацени, — шепнул тогда друг, разворачивая картинку во весь экран.
На старой видеохронике оборванный пацан ковырялся в гигантской куче помоев. А на заднем плане высились точно такие же стеклянные башни, какими нам забивали головы на уроках истории докатастрофного мира.
— Нам же втирали, что бедности не было, — пробормотал я.
— Ага, и войн тоже не было…
С того дня во мне засел вопрос: насколько вообще правдиво то, чем нас пичкают? Что от нас прячут? И мысли снова упрямо соскальзывают к учебным записям вылазок…
Я ещё пару минут жадно разглядываю фальшивый потолок, имитирующий ночное небо, пока друзья рассаживаются по местам. С тех пор как я сдал выпускные экзамены на лунного добытчика, времени на обычные посиделки почти не осталось: за плечами годы бесконечной муштры и полевых симуляций, и вот я наконец-то добытчик. До сих пор помню ту тупую боль, с которой сжимал диплом на выпуске. Я ведь похоронил собственную мечту — открыть книжную лавку-библиотеку, где я сам заново переплетал бы истории в новые обложки, возвращая жизнь бумажным страницам, чтобы красота жила не только внутри текста. Всё это пошло под откос: мне пришлось драться за дом, которого заслуживали мать и мы с братом. И за самого Вика. Не просто ради памяти о нём — ради того, чтобы докопаться до правды о его гибели. Я не был готов к этому ни физически, ни морально. Мне пришлось променять книги на чугунное железо и сухие параграфы добытчиков. И каждое отжимание от пола отдавалось в висках глухим напоминанием: моя мечта сдохла вместе с братом.
— Вечно ты плетёшься последним! — орет Орионсе, выдёргивая меня из раздумий. Опускаю глаза и вижу Алверона: как и следовало ожидать, этот тип заявился позже всех, хотя живёт буквально в двух кварталах отсюда. — В следующий раз даже место тебе занимать не станем!
— На наручный компьютер глянуть религия не позволяет? — упрекаю я.
— На наручный… что? — щурится Агар.
— Наш друг так обзывает тактильно-проекционное устройство, — кивает в мою сторону Орионсе.
— А что, разве это не наручный компьютер?
Алверон закидывает руку мне на плечо и хлопает по груди:
— Ещё какой наручный. Если начистоту, ты единственный нормальный человек, который называет эту штуковину тем, чем она на самом деле является. Но пора бы модернизировать лексикон, приятель. Тебе по статусу лунного добытчика негоже раздавать технологиям рыночные клички. С таким же успехом ты можешь обозвать лунные пистолеты какими-нибудь «убойными сверкающими фонариками». — Закатываю глаза от его паясничанья. — Ну-ка, повторяй за мной: Т-П-У.
— На-руч-ный ком-пью-тер, — раздельно чеканю я, передразнивая его манеру растягивать буквы.
Прежде чем он успевает вставить шпильку, я срываюсь к барной стойке за пятью бокалами светящейся бирюзовой жижи — коронной выпивки «Звёздной ночи», самого модного заведения во всём ядре. Барменша дарит мне одну из своих фирменных соблазнительных улыбок и разливает заказ, томно покачивая бёдрами.
— Давненько ты ко мне не заглядывал.
Она наклоняется так близко, чтобы перекрыть гул зала, что её губы почти задевают моё ухо. Отвечаю кривой усмешкой, подхватывая сразу три бокала:
— Остальное я сам донесу.
Она выходит из-за стойки, явно рассчитывая, что я оценю глубокий вырез на её спине. Расставив выпивку по столу, девушка мимолётно накрывает мою ладонь своей. Я лишь бросаю короткое «спасибо» и беру свой бокал.
— Ещё одна бедолага, павшая жертвой твоих сомнительных чар? — вскидывает бровь Алверон.
— Сказал так, будто за мной сохнет пол-Эсперии.
Алверон с умным видом начинает перечислять знакомые имена, но на пятом — которое он, зуб даю, только что выдумал из головы, — я перестаю его слушать. Подношу бокал к губам, наплевав на общий тост, и ловлю возмущённые вздохи друзей из-за моей спешки.
— Недели три не глушил это пойло.
С удовольствием облизываю губы и делаю ещё глоток.
— Это лунис, Нил. Тебе что, так сложно выражаться по-человечески? — ворчит Тикси.
— Как, ты говорил, это изначально называлось? — спрашиваю я у Алверона, демонстративно пропуская её упрёк мимо ушей.
Алверон ерошит волосы и с важным видом разглядывает ногти, набивая себе цену:
— Анис. Технология производства, конечно, другая, но, судя по старым записям, вкус один в один.
Разговор затихает; слышно только музыку, льющуюся фоном. В «Звёздной ночи» воссоздали не просто небесный купол со звёздами — здесь воскресили атмосферу ушедших эпох: старинные коктейли, чудом спасённые треки и даже книги, переписанные по памяти теми, кто успел прочесть их до катастрофы и захотел передать дальше, будущим поколениям… Те самые книги, которыми я мечтал наполнить свою библиотеку. Поэтому здесь можно полистать страницы, которых больше не сыщешь нигде в мире.
— А когда следующий набор на лунных добытчиков? — меняет тему Тикси.
— С чего вдруг такой интерес? Сама к нам намылилась? — играет бровями Орионсе.
— С ума сошёл? Вчера брат признался, что хочет подать документы в академию… — Она тяжело вздыхает. — Мы вообще не ожидали.
Быть лунным добытчиком в обществе считается почётным, но это смертельно опасно, и семьи редко приходят в восторг от такого выбора. Моя мать, например, была категорически против.
— Вроде бы в этом году вступительные сдвинули на март, — говорю я.
— Серьёзно? — Лицо девчонки озаряется улыбкой. — Отлично! Лукси как раз в апреле стукнет восемнадцать.
— Разве нельзя сдавать, если тебе исполняется восемнадцать в год отбора?
Пока Орионсе качает головой, объясняя регламент, я обмениваюсь заговорщическим взглядом с Алвероном: сам-то я пролез на экзамены, не дотянув до совершеннолетия, исключительно благодаря стараниям моего любимого хакера, подправившего мне месяц рождения в базе. Так что по документам я родился в феврале, хотя на самом деле — в ноябре. Родители об этом взломе до сих пор ни сном ни духом, и пусть лучше так и остаётся.
Допиваю лунис до капли и иду к стойке за новой порцией. Друзья добавки не просят — у них ещё плещется по полбокала. Когда я возвращаюсь, разговор успевает развернуться на сто восемьдесят градусов: они уже вовсю спорят о закрытых лабораториях и экспериментах по селеноинженерии Лизары — дочурки верховного комиссара Ибериона. Слыша параноидальные теории Агара, я невольно закатываю глаза:
— Да есть вообще хоть какие-то реальные доказательства того, чем они за закрытыми дверями занимаются?
— Каждую неделю, — с язвительным нажимом чеканит Алверон, — выкатывают подробнейший отчёт со всеми выкладками. Плюс видеозаписи, где ты своими глазами можешь всё разглядеть.
— Всё, кроме самой Лизары Рейвен, — вставляет Агар.
— Дочь верховного комиссара изолировали от внешнего мира ради её же безопасности. Её вживую видели единицы, — возражает Тикси.
— А если её вообще нет? Арно держит нас за дураков и скрывает факты, вы об этом не думали?
Все прыскают со смеху, кроме Тикси: она тут же одёргивает его за неуважение к первому лицу государства. Я молча тяну напиток — моя позиция не так уж далека от подозрений Агара. В голове снова всплывает вопрос: кто вообще такая эта Лизара Рейвен, кроме того что она гениальный учёный и дочка верховного комиссара Ибериона? Реальна ли она?.. Мотаю головой, сбивая наваждение.
— Он прячет её от Невраста, — вмешивается Алверон. Мы дружно поворачиваемся к нему. — Это же элементарно. Помните Эубеу Ландину, которая рулила до Арно Рейвена? Невраст раскопал открытые данные о её родных, начал шантажировать и в итоге ликвидировал.
— Тогда почему её нет ни на одной официальной трансляции? — подбрасываю я.
— Видеозаписи можно подогнать, как угодно. Так он и её прикрывает, и от нас прячет то, что нам знать не положено, — оживляется Агар, почуяв поддержку.
— Ты просто параноик. Зачем верховному комиссару что-то мутить за нашей спиной? Напомнить, кто дал энергию ядру? Арно Рейвен!
Когда Рейвен заступил на пост верховного комиссара, одним из его первых указов стало именно это: перенаправить сюда часть энергии, которой пользовались верхние кольца — раньше-то в ядре электричества не было вовсе, — и выстроить графики, чтобы каждый житель имел гарантированный суточный лимит.
— Видеозаписи можно подогнать, — повторяю я эхом, всё глубже увязая в собственных мыслях.
Агар подаётся ко мне, ожидая, что я разовью его догадки.
А я думаю только об утреннем видео с семинара. О резком обрыве. О крике. О том, как дёрнулся лейтенант Стравик. И о том, что всё это значит.
— О нет. Только не говори, что ты туда же! — обречённо вздыхает Тикси.
— А? Да нет. Я просто… Алверон, а как вообще понять, что запись смонтировали? — обращаюсь я напрямую к хакеру.
— На глаз определить трудно, но зацепки бывают: резкие склейки кадров, звуки, которые не бьются с картинкой, артефакты, которых быть не должно… Хотя с ходу такое раскусить почти нереально, сразу предупреждаю.
— С чего такие вопросы? — допытывается Агар с горящими глазами, жадно хватаясь за новую зацепку.
— Сегодня на занятиях крутили записи боевых выходов… — перевожу взгляд на напарника. — Орионсе, ты заметил, чем кончилась последняя? Странно оборвалась, хрен пойми как. Не так, как обычно. Внезапный обрыв и звук, который «не бился с картинкой», — цитирую я хакера.
За столом повисает тишина. Все уставляются на Орионсе.
— Ну… да, я заметил. В моменте не придал значения, но… если Алверон прав, запись действительно выглядела резаной, — признаёт напарник.
— И это не в первый раз! — подхватываю я. — Мы все не раз видели внезапные склейки там, где их быть не должно. Странные звуковые шумы и…
— Притормози коней, — Орионсе перехватывает моё предплечье. — Смонтировать запись могли по куче причин, здесь не обязательно искать заговор. Власти просто берегут людей.
— Берегут от правды? — наступаю я.
— Мир не делится на чёрное и белое, чувак. Может, там боец погиб жуткой смертью или…
Я зло усмехаюсь:
— Ну да, конечно. Теперь они решили уберечь лунных добытчиков от вида крови. Разуй глаза, Орионсе!
— Нет, Нил, это ты разуй глаза. Завязывай с этим… дерьмом.
Агар подаётся вперёд, ловя каждое слово, остальные тоже с интересом следят за нашей перепалкой.
— Ты ведь сам всё видел, — впечатываю я, глядя в упор на напарника.
Тот мнётся с ответом. Я почти физически ощущаю, как в его голове крутятся шестерёнки. И это секундное колебание говорит само за себя: чёрт возьми, он всё прекрасно видел.
— Вспомни первое правило Устава, Нил, — едва слышно шепчет он.
— Мой брат…
— Погиб. Как гибнут десятки других добытчиков. Ты сам сломаешь себе шею на первом же выходе, если не перестанешь зацикливаться на этом.
Я хочу огрызнуться, но слова застревают в горле. Если даже мой собственный напарник готов закрывать глаза на то, что зашито в параграфах Устава, что прячется за учебными записями и что на самом деле творится в экстремальных зонах, значит, копать дальше мне придётся в одиночку.
Алверон не сводит с нас цепкого взгляда, ловя каждый жест. И если в этой дыре есть хоть один человек, способный докопаться до правды об экспедициях, то это лучший хакер Эсперии. Мой лучший друг.