Нил
При столкновении с любым феноменом, не поддающимся объяснению техническими средствами или законами природы, строго рекомендуется не вступать во взаимодействие, не вести фиксацию и продолжать выполнение миссии. В ряде секторов пустынь зафиксированы аномалии, не укладывающиеся в известные шаблоны. Длительное наблюдение способно повлечь дезориентацию и срыв боевой задачи.
Фрагмент из Руководства лунного добытчика
Поднимаюсь медленно, оцепенев от шока, всё ещё не в силах осознать то, чему только что стал свидетелем. Беглянка поднимается рядом со мной, стряхивает с рукава ледяную крошку и делает осторожный шаг вперёд.
Оборачиваюсь на тушу монстра — и колени подламываются сами собой. Плевать, пробита ли мембрана костюма и пробирается ли мороз под ткань. Перед глазами стоит лишь первобытный ужас, а сбитое дыхание никак не желает выравниваться.
Орионсе, Мия, Кораль, Лориен, Кадет… Все. Насмерть. Разорваны безымянной тварью. Чудовищем, против которого у нас не было ни единого шанса.
Нас ведь учили этому… Вбивали в головы, что мы готовы… Что пошло не так?! Что вообще стряслось?!
Упираюсь ладонями в перчатках в наст — ноги попросту не держат. Воздуха не хватает. Зажмуриваюсь и судорожно втягиваю морозную смесь ртом.
Сколько бы мы ни твердили себе, куда идём, как бы ни хорохорились, зная, что в пустынях гибнут сотнями, — к ТАКОМУ не готов никто. Я не был готов потерять их… всех разом.
Колочу кулаками по обледенелому песку, пока не кончаются силы. Ору в пустоту, срывая глотку в хрип. Слёзы хлещут из глаз, и я не могу их остановить. Ярость и черная тоска рвут нутро на куски.
— Нет!
Я не могу поднять глаз. Не хочу. Ладони словно по локоть залиты чужой кровью. Это моя вина. Я обязан был предотвратить эту бойню! Они были бы живы! Я больше никогда не опрокину стакан луниса с Орионсе, не услышу ядовитых подколок Мии, не услышу смеха Кораль, не выйду на спарринг с Кадетом… Лориен больше не залатает мне рассечённое плечо и не съязвит, что ему досталось самое безбашенное звено на курсе.
Никогда. Потому что на ногах остался только я один. Это несправедливо, мать вашу!
Пальцы скребут грудь сквозь ткань; пытаюсь собрать мысли в кулак, сфокусироваться на цели. При взгляде на неё слепая ярость вновь застилает рассудок. И сколько бы я ни твердил себе, что вина лежит не только на ней — ведь сделай я свою работу сразу, на перроне, никто бы не погиб, — боль выжигает способность думать.
Рана от гибели Вика так и не затянулась, а теперь на мне со всего маха распороли новую. Я научился жить с потерей брата и знаю, что когда-нибудь научусь принимать смерть напарников. Но есть раны, которые не рубцуются годами, и всё это время с тобой остаётся лишь пульсирующая боль — напоминание о том, что было и чего уже никогда не вернуть.
Пытаюсь утереть слёзы рукавом, но перчатки лишь со стуком бьются о бронестекло шлема. Стою на коленях, тихо глотая рыдания и мысленно прощаясь с каждым из своего отряда.
Спустя вечность дыхание наконец выравнивается. Сердце сбавляет бешеный темп. Панический спазм отступает, оставляя лишь тупую тяжесть, сжимающую грудную клетку с каждым ударом пульса. Набираю полные лёгкие воздуха и заставляю себя подняться на ноги.
— Под последней луной — идите вперёд, — одними губами сиплю я в пустоту, отдавая группе последний долг.
Обвожу мутным взглядом кошмар, застывший у моих ног, и вдруг замечаю: она сидит на корточках над останками моих ребят. На секунду мелькает мысль, что она проявляет какое-то уважение к павшим, пока я не вижу, как её пальцы подцепляют чужую вещь и прячут в карман.
— Ты какого хрена творишь?!
Она поднимает на меня взгляд, не вставая с колен:
— Забираю то, что им уже никогда не понадобится.
Слова звучат ледяным металлом — словно говорит робот, начисто лишённый эмоций. И пусть в подкорке свербит здравая мысль, что в её цинизме есть логика, я яростно душу её в зародыше.
— Имей хоть каплю уважения к мёртвым!
Она поднимается во весь рост и цепко сканирует темноту вокруг:
— Мне жаль, что всё так вышло. Но чтобы выжить здесь, нужно использовать любой ресурс до последней крохи.
— Я не стану мародёрствовать на телах своих друзей, чтобы спасти шкуру! Мы здесь надолго не задержимся: я доставлю тебя прямо в кабинет верховного комиссара.
— Это не мародёрство. Они… — её голос звучит невозмутимо, но от этих холодных интонаций кровь в моих жилах закипает.
— Мертвы! Я знаю! Но это не даёт тебе права шарить по их карманам! Я не позволю тебе… — стискиваю кулаки от бессильного бешенства. — Да из-за тебя мы вообще оказались в этой заднице!
— Что?
Сокращаю дистанцию и тычу ей пальцем в грудь:
— Ты причина всей этой бойни!
— Я?
— А ты здесь кого-то ещё видишь?!
Глаза печёт огнём, но на этот раз я держу слёзы железной хваткой.
— Если до тебя ещё не дошло: я спасла тебе жизнь. Я завалила…
— А кто дал тебе право выбирать мою жизнь вместо жизни Мии?! Ты могла вытащить её! Ты могла спасти их всех!
Резко хватаю её за плечи, сжимая броню; приходится опустить голову, чтобы смотреть прямо сквозь её визор. Она с неожиданной силой сбрасывает мои руки и отступает на пару шагов назад.
— На мне были наручники, если ты не заметил.
— Потому что ты государственная преступница!
— И эта преступница только что вытащила тебя с того света. Не забывай об этом.
Она права, чёрт её дери. Права на все сто. Но боль внутри настолько чертовски огромна, что начисто сносит остатки рассудка. Задираю голову к мерцающим лунным обломкам и звёздам, после чего снова пригвождаю её взглядом.
— И ты теперь ждёшь от меня благодарности?
— Это элементарные правила приличия. Один спасает — второй благодарит.
— Да плевать я хотел на твои правила! Знаешь, что предписывает мой Устав? — выдёргиваю из кобуры лунный пистолет и с мрачным удовлетворением ловлю её секундную растерянность, когда ствол замирает у неё между глаз. — Живой или мёртвой.
— Стреляй… — её голос срывается, гася окончание фразы.
Нас накрывает глухая тишина. Зажмуриваюсь до рези. События последних суток проносятся перед глазами с пугающей скоростью: разорванные в клочья друзья, прощание с родителями у порога, беззащитная девчонка на перроне, в которую я не смог выстрелить в упор… Смогу ли я спустить курок сейчас?
Опускаю ствол. Делаю несколько глубоких вдохов, прежде чем выдавить:
— Это ничего не меняет.
Мятежница смотрит на меня не отрываясь, но за тонированным стеклом шлема её лица не разобрать. Мысленно возвращаюсь к ребятам, роняя неслышные слова прощания, которые так и останутся невысказанными. Как бы паршиво мне ни было, боевую задачу никто не отменял. Окидываю её жёстким взглядом:
— Я у тебя в долгу, — признаю сквозь зубы. — Но этот долг не освобождает тебя от суда за содеянное.
Она издаёт сухой смешок — без тени веселья.
— За содеянное… — разворачивается на каблуках, сканируя рельеф в лучах наших фонарей. — Некоторые называют это так…
Пропускаю её слова мимо ушей, хотя подмечаю: в голосе всё ещё звенит еле заметная дрожь. Странно слышать такое от мятежницы, которая обвела вокруг пальца контрразведку Ибериона, в одиночку рванула в глубины Полярной пустыни и только что разделала под орех мутанта размером с дом.
— Ты пойдёшь со мной. Я обязан доставить тебя к верховному комиссару.
— И как ты собираешься это провернуть?
Сдёргиваю с разгрузки ионные наручники и кручу их на пальце перед её визором, ненавязчиво давая понять, что оружие у меня всё ещё под рукой:
— Не захочешь по-хорошему — придётся заставить.
Она снова усмехается, и на сей раз в её усмешке сквозит неприкрытая язвительность:
— Ну попробуй. Заставь.
Делаю шаг к мятежнице, делаю обманное движение, будто тянусь перехватить её за локоть, но вместо этого резко бью подсечкой под опорную ногу: она теряется и заваливается назад. Ловлю этот миг, подхватываю её за талию и сбиваю на лед. Прижимаю за плечо, но, к моему изумлению, её пальцы намертво впиваются мне в шею. Она выворачивается с такой чудовищной силой, что ситуация переворачивается с ног на голову: теперь уже я лечу спиной на неё. В мгновение ока её бёдра сжимают мои бока в захвате — смертоносном и одновременно до чертей чувственном. По низу живота волной прокатывается шальной жар. Пользуясь тем, что она не успевает докрутить замок до конца, перехватываю её за запястья и силой сбрасываю с себя. Уже почти защёлкиваю браслеты, как меня напрочь ослепляет вспышка света. Секунда-другая — зрение возвращается, и я вижу, что она… точнее, они взяли меня в кольцо. Четыре одинаковые беглянки смотрят на меня с неприкрытым вызовом.
Выхватываю лунный пистолет с рефлекторной скоростью, вбитой годами муштры, и беру одну из них на мушку:
— Я раскусил твой дешёвый фокус. Это просто пустышки, которые лопаются от первого тычка.
— Рискнёшь проверить?
Впиваюсь взглядом в ту, что стоит прямо передо мной, пытаясь раскусить: настоящая или очередной фантом? Ни единой зацепки. Резко оборачиваюсь к следующей. Пусто. К третьей — тот же ноль. Кручусь волчком на пятках, сканируя каждую. А затем пригвождаю глазами стоящую впереди, но руку резко закручиваю вправо и жму на спуск. В яблочко: правая фигура мгновенно тает морозным паром, а девчонка прямо передо мной отшатывается на шаг назад. Остальные копии тут же растворяются в воздухе, оставляя нас один на один.
— Ты с дуба рухнул?! Ты же мог пристрелить меня!
— А теперь ты идёшь со мной.
Защёлкиваю ионные наручники на её запястьях прежде, чем она успевает сообразить, что произошло.
— Да как ты посмел, жалкий добытчишка?! Ты хоть понимаешь, что ты…
Одним щелчком тумблера глушу входящий канал связи, и её возмущённый голос мгновенно обращается в глухое, далёкое бормотание. Она продолжает яростно жестикулировать, насколько позволяют скованные руки. Вызываю голографическую панель своего наручного компьютера, пытаясь пробиться на прямую частоту лейтенанта Стравика. Сердце спотыкается от одной мысли о том, что мне предстоит доложить: вся группа, кроме меня, мертва. Достучаться до базы не выходит.
— Твою мать, ну а сейчас-то что не так?!
Пробую ещё раз. Глухо. Озираюсь по сторонам и разворачиваю тактическую карту. Как я и рассчитывал, команда «Аквила» работает буквально в нескольких километрах. Их маркер пульсирует тревожным красным огоньком; забиваю его в навигатор как приоритетную точку.
Настойчивый, раздражающий стук по плечу заставляет меня обернуться. Её затянутый в перчатку палец зависает в воздухе, едва она видит, что добилась внимания.
— Ты меня вообще слушаешь?
Звук отключён, но она стоит настолько близко, что по чёткому движению губ я читаю каждое слово без переводчика. Не включая связь, нарочито утрированно артикулирую в ответ:
— Нет.
Она шумно и зло выдыхает сквозь зубы. Игнорирую её бешенство, перехватываю за локоть и тяну за собой, с трудом давя рвущуюся усмешку:
— В темпе, громительница. Пойдём знакомиться с моими ребятами.
От последнего слова во рту остаётся едкий привкус полыни. Девчонка не отвечает; бросает попытки вырваться и молча кивает. Я не ждал такой покорности после всей той крови, что она успела мне свернуть, но голову этим не забиваю: мысли упрямо возвращаются к команде «Центаври». К ребятам, которые больше никогда не выйдут на маршрут — словно надкусили отравленное яблоко в старой сказке и уснули навеки. Мой долг — завершить то, что мы начинали вместе.
Касаюсь ладонью груди, проверяя кольцо: перстень на месте, бесстрастно фиксирует каждую секунду пути. Надеюсь, Алверон ловит сигнал. Гибель Вика замяли и стёрли из отчётов — теперь я убеждён в этом сильнее прежнего, — но замолчать смерть моих друзей я Совету не позволю.
Вновь пытаюсь вызвать штаб. Тишина. Придётся ловить сигнал дальше по маршруту. Заодно будет время придумать, какими словами вывалить лейтенанту всё, что здесь произошло.
— Дерьмо… — цежу сквозь зубы.
Мы трогаемся в путь в абсолютном молчании. Оставляем за спиной погребённые подо льдом руины — город-призрак, ставший братской могилой, в которой мои товарищи уснули навсегда.