Они соревновались с темнотой. Раннюю часть того июньского воскресного вечера они провели, гуляя рука об руку по лесам и полям в приходе Святого Лаврентия. Они шли бок о бок, украдкой бросая друг на друга взгляды и сверкая улыбками. Джеймсу нравилось, как солнечный свет играет на ее золотистых волосах, а Люси восхищалась силой и жизнелюбием, которые исходили от него.
Они две недели назад вернулись из свадебного путешествия в Париже, и Люси не сомневалась, что сделала правильный выбор, выйдя замуж за этого человека. Джеймс был так же без ума от нее. Всякий раз, когда люди спрашивали его, что привлекло его в ней в первую очередь, он всегда отвечал, что это был серебристый звук ее смеха, когда он впервые услышал его в пабе. И все же, хотя ему действительно нравился ее смех, это была ложь. Во что он впервые влюбился, так это в ее красоту. Не только очевидную красоту, которую могли видеть все, но и тайную: то, как морщился ее нос, когда она улыбалась, или то, как она опускала глаза и слегка краснела, когда ей делали комплимент. Ее доброта освещала ее изнутри, и Джеймс чувствовал, что видит каждую грань ее красоты так, как другие люди просто не могли.
Тени, которые слегка склонялись к востоку от деревьев, когда они начинали свою прогулку, удлинились. Они выглядывали из каждой рощицы и каждого дерева, преследуя пару по полям. Тени касались их, когда они шли, и за деревьями больше не было видно солнца. Джеймс и Люси участвовали в гонке, чтобы добраться домой до наступления темноты, но они начинали думать, что, вероятно, в этой гонке они проиграют.
Это их не особенно беспокоило, поскольку они знали, что к чему. Они родились и выросли в Сент-Лоуренсе и были уверены, что знают каждый дюйм прихода. Несмотря на то, что они переехали в свой дом в Карфур Селус всего пару недель назад, они знали, что найдут его. Прогулка в темноте была бы настоящим приключением. Они отпустили несколько шуток о том, как заблудились и были вынуждены выживать, слизывая росу с листьев и поедая лесные грибы.
Наконец тени стали такими длинными, что вообще перестали быть тенями, и мир погрузился в сумерки. Запад все еще светился фиолетовым, и были видны только самые яркие звезды, но с появлением этих первых звезд воцарилась сверхъестественная тишина. Дневные птицы и насекомые притихли, больше не щебетали и не жужжали, а порождения тьмы еще не выбрались из своих нор и гнезд. Были сумерки: тот момент, когда день умер, а ночь еще не родилась.
Если бы не неестественная тишина, они, возможно, и не услышали бы колокольный звон. Когда они все-таки услышали его, не сказав друг другу ни слова, они оба остановились как вкопанные, прислушиваясь. Колокола должны были издавать радостный звук, а они звучали хрипло и празднично. Но, слышимые здесь, в сгущающейся темноте, в их звоне было что-то зловещее, от чего у пары кровь застыла в жилах. В колоколах звучала хаотичная музыка, дистанция и холод, которые, казалось, были не совсем от мира сего.
— Ты слышишь эти колокола? — спросила Люси.
— Я не был уверен, что действительно понял, пока ты только что не спросила, — ответил Джеймс.
— Откуда мог исходить этот звук? — спросила Люси. — Это не может быть из церкви, звуки как будто доносятся из-под нас…
— Я только что подумал о том же.
Сами не зная почему, они оба шептали. Они чувствовали, что это было что-то, чего им не суждено было услышать. Они чувствовали, что столкнулись с чем-то, что было не для них, чего они никак не могли понять, потому что им не суждено было понять. Они почувствовали, что, услышав звон колоколов, даже сами того не подозревая, совершают поступок, близкий к богохульству.
Люси заколебалась:
— Джеймс, как такое могло случиться?
Джеймс посмотрел на нее, встретив в темноте ее встревоженный взгляд, и пожал плечами.
— Я не знаю, Люси. — Слова прозвучали очень слабо в его ушах, и он немедленно попытался заменить их чем-нибудь более сильным. — Звук — странная штука. Он может распространяться странными путями. Я помню, как однажды читал о сражении, в котором солдаты, находившиеся всего в миле от стреляющих пушек, не могли их слышать, но люди, живущие в городе в тридцати милях от них, могли. Возможно, этот звук доносится издалека, но направляется к нам каким-то странным географическим приемом.
Люси, казалось, совсем не утешила эта идея, и слова Джеймса повисли в воздухе, становясь все тише и тише по мере того, как колокола продолжали петь. Перезвон был радостным, но в звуке чувствовалась явная фальшь. Они были неубедительными, как улыбка убийцы перед тем, как он вонзит нож.
— Нам следует уйти? Нам следует бежать? — спросила Люси.
У Джеймса также не было ответа на этот вопрос, но он не хотел казаться испуганным или пугать ее еще больше. Он чувствовал мужскую потребность двигаться вперед с видом спокойной уверенности, даже когда его одолевали сомнения, поэтому он просто сказал:
— Давай просто пойдем домой, дорогая.
Сделав всего несколько шагов, они оба снова остановились, и снова им не нужно было сообщать друг другу, что они собираются остановиться. Это была естественная реакция на то, что они теперь видели приближающимся к ним. Сначала это было просто свечение. Впереди на дороге виднелось бесформенное, едва различимое сияние, но оно приближалось. По мере приближения звон колоколов становился все громче и громче. Возможно, они сомневались в том, что видят, но теперь колокола были совершенно отчетливы. На самом деле, они были неприятно громкими.
Форма светящегося объекта стала более четкой. Возросшая четкость, казалось, была связана не столько с приближением объекта, сколько с тем фактом, что он действительно принимал форму у них на глазах. Сначала они не смогли различить форму предмета, потому что он был бесформенным, но по мере того, как они наблюдали, линии и края начали материализовываться. Очертания людей и животных, поначалу только предполагаемые, теперь стали четкими. Это была группа людей, танцующих и прыгающих вокруг, словно ведомых звоном колоколов. Даже на расстоянии было видно, что они счастливы, все их движения были вдохновлены волнением долгожданного дня, который наконец настал. Они были одеты по-старинному. Джеймс не был историком и не мог точно определить эпоху, из которой пришло это видение, но предположил, что они видят воспоминание о чем-то, что произошло по меньшей мере сто лет назад, а возможно, и больше. Очевидно, они были свидетелями какого-то сверхъестественного события, и он знал, что должен бежать, увлекая Люси за собой, но он этого не сделал. Нестройные звуки колоколов потрясли их, но вид этих людей, таких простых и искренне счастливых, вселял уверенность. Фантомы они или нет, трудно было поверить, что эта веселая компания причинит им какой-либо вред. Пара наблюдала, как процессия приближается все ближе и ближе, и их обоих переполняло чувство благоговения. Взяв Люси за руку, Джеймс осторожно отвел ее с дороги в траву на обочине, чтобы дать группе пройти.
Когда процессия начала проходить мимо, другой объект приобрел очертания. Они увидели, как четыре лошади из легкого бесформенного тумана превратились в твердые очертания. Затем появилась открытая карета. Впереди был кучер, который не хлестал лошадей, а сдерживал их. Лошади явно были взволнованы не меньше людей, они топали ногами и хлестали гривами под звуки этих зловещих колокольчиков.
Наконец двое пассажиров в открытом экипаже начали обретать очертания. Они явно были в центре этого счастливого шествия, и Джеймс с Люси наконец поняли, что наблюдают за свадебной процессией. Эти двое людей только что поженились, и их вели из церкви в их новый дом.
Люси забыла о странно зловещем оттенке, создаваемом звоном колоколов, и ее сердце подпрыгнуло, когда она решила, что это счастливое предзнаменование. Она не понимала, как и почему это происходит, но чувствовала, что эта сверхъестественная свадебная процессия была шоу, разыгранным миром духов, чтобы показать свое одобрение, возможно, даже одобрение Бога, ее брака с Джеймсом.
Она обнаружила, что ее собственное тело начинает двигаться под звуки колоколов. Подобно лошадям и людям, и даже собакам и козам, которые шли в этой процессии, она была охвачена безумной и совершенно иррациональной радостью момента.
Джеймс все еще был в восторге от этого зрелища, но оно его не захватило. Музыка этих призрачных колокольчиков не проникла в него, поэтому он был удивлен, когда заметил, что его жена теперь танцует под музыку. Когда карета поравнялась с ними, его внимание было сосредоточено только на жене. Что она делала?
Сначала Люси пританцовывала на месте, но когда карета проехала мимо них, она повернулась, чтобы последовать за ней. Джеймс был потрясен, поскольку его собственные инстинкты кричали ему быть осторожным. Его женой явно двигала какая-то сила, которую он не понимал, и которая не имела на него никакого влияния.
Люси никогда не видела ничего более прекрасного, чем этот сияющий белый экипаж. Она чувствовала, что не может просто позволить ему проехать мимо. Ей нужно было побыть с ним еще немного, и она хотела поближе рассмотреть людей внутри, поэтому она повернулась и последовала за ним.
Джеймсу потребовалось мгновение, чтобы отреагировать на шаги Люси по направлению к проходящей паре, и прежде чем он смог должным образом отреагировать, она уже поравнялась с экипажем. Люси протянула руку и с удивлением обнаружила, что карета под ее пальцами кажется твердой. Она была потрясена внезапным приливом силы, который пробежал по ней, когда она прикоснулась к нему. Пассажиры кареты наконец обратили на нее внимание. Мужчина был довольно красив, несмотря на свою старомодную одежду и бакенбарды, которые по современным стандартам были почти нелепыми. Он посмотрел на нее с широкой улыбкой на лице. Это была одна из тех улыбок, которые достигают глаз. Выражение истинного счастья.
Люси сначала посмотрела на мужчину только потому, что он, казалось, заметил ее, но человеком, которого она действительно хотела видеть, была его невеста. Она чувствовала, что эта женщина каким-то образом была ее сестрой из другого века, вышедшей замуж и переполненной радостью новобрачной. Она хотела увидеть лицо молодой женщины. Она думала, что, когда она посмотрит на него, то в некотором смысле увидит свое собственное лицо, смотрящее на нее в ответ.
Женщина была в вуали, но по движению ее головы Люси поняла, что ее заметили. Она не знала, что делать, поэтому просто улыбнулась. Должна ли она помахать рукой? Должна ли она выкрикнуть свои поздравления? Она чувствовала настоятельную потребность установить какой-то контакт с этой странной девушкой, но не знала, как это сделать. Она внезапно почувствовала отчаяние, но затем волна облегчения согрела ее, когда женщина в карете положила свою правую руку на руку Люси.
Невеста, все еще держа Люси за руку, протянула другую и начала приподнимать фату. Это действие показалось Люси каким-то неправильным. Она не знала, какой была свадебная традиция, когда проходила эта процессия, но была уверена, что фата не должна была сниматься. Ещё нет. Ей вдруг стало страшно, и она сама не знала почему.
Джеймс не смотрел ни на женщину в карете, ни на мужчину с экстравагантными бакенбардами; он смотрел только на свою жену. Он не знал точно, чего боится, но сердце его тяжело колотилось в груди, будто он мог потерять жену навсегда. Он направился к Люси, преисполненный потребности вывести ее из транса, что бы ни увлекало ее за собой в этой призрачной процессии. Он почти догнал ее, когда невеста, наконец, полностью подняла фату. Люси остановилась, пораженная тем, что увидела.
Это была самая красивая женщина, которую она когда-либо видела. Ее длинные волосы золотистыми локонами ниспадали на грудь. Ее кожа была гладкой и светлой, без единого изъяна. Люси пришлось бороться с желанием протянуть руку и коснуться изгиба ее подбородка. Все черты лица были очаровательно эльфийскими: маленький носик, мягкий изгиб рта. Неудивительно, что жених был так счастлив!
И затем это видение красоты в одно мгновение сменилось видением ужаса. Ярко-голубые глаза девушки потускнели и стали молочно-серыми. Нос превратился в дыру, как у скелета. Мягкая кожа сгнила и извивалась от плотоядных насекомых, и в течение нескольких секунд Люси смотрела на череп, похожий на голову ужаса, с отверстиями для глаз, темными, как беззвездная вселенная. Люси посмотрела на руку невесты на своей руке, и то превратилась в костлявую клешню со сломанными ногтями и натянутой кожей гниющего трупа.
Люси закричала, и Джеймс подхватил ее, когда она падала.
В следующую субботу Джеймс сел в постели в темноте раннего утра. Птицы снаружи, казалось, уже чирикали необычно громко, и он беспокоился, что их шум разбудит Люси, которая спала рядом с ним. Он посмотрел на ее лицо, безмятежное во сне. Это было лицо, измученное стрессом за последние несколько дней, и Джеймс с чувством облегчения наблюдал за ним сейчас, таким же мягким и милым, каким оно было всегда.
Он знал, что это спокойствие продлится недолго. Она просыпалась, несмотря на то, что не могла заснуть допоздна, и это мягкое выражение лица снова становилось напряженным от странной тревоги. Джеймс уже не в первый раз пожалел, что не может каким-то образом заставить этих птиц замолчать или улететь прочь. Он хотел, чтобы его жена отдыхала как можно больше. Она нуждалась в этом.
За неделю, прошедшую после прохождения призрачной процессии, Люси стала другим человеком. Ее преследовало и беспокоило то, что она увидела, и она не могла выбросить это из головы. В тот вечер они почти не разговаривали по дороге домой, а когда легли спать, Джеймс быстро заснул, измученный скорее эмоционально, чем физически. Раз или два за ночь он просыпался от снов о призрачной невесте и обнаруживал, что Люси не спит и смотрит так, словно ее глаза все еще были прикованы к процессии. Она сидела на краю кровати, глядя в их темный двор, будто ожидала, что кто-нибудь придет за ней.
Он вышел на работу на следующий день после инцидента, а Люси нет. Она сказалась больной. На самом деле, на той неделе она каждый день сказывалась больной.
Сначала Джеймс подумал, что понимает смятение в ее голове. Он сам испытал это в ту ночь, но по мере того, как проходили дни, а она продолжала все глубже погружаться в молчание, Джеймс начал понимать, что он вообще не понимает, что происходит в ее голове. С той ночи Люси была неумолимо мрачна и необщительна. Депрессия изливалась из нее, как смог из дымовой трубы, и загрязняла весь их дом. Ослепительное счастье первых нескольких недель их брака сменилось унынием. Каким-то образом ее затянуло в этот призрачный мир глубже, чем его, и он чувствовал, что ее нелегко будет оттуда вытащить.
Пока эти мысли устало проносились в встревоженном сознании Джеймса, его жена зашевелилась. Он задержал дыхание, надеясь, что она продолжит спать, но внезапный вздох вернул ее в сознание, и она немедленно села.
— Тебе приснился кошмар? — мягко спросил он ее.
Она на мгновение замолчала, а затем ответила мягким голосом:
— Я не знаю. Мне кажется, что да, но я ничего не помню.
— Иногда они такие.
Когда этот краткий обмен репликами закончился, и они погрузились в молчание, щебет птиц снаружи казался громче, чем когда-либо.
— Ты еще не хочешь поговорить об этом, Люси?
— Поговорить о чем? — спросила она, пытаясь выиграть время.
— О той ночи и о том, что тебя беспокоит.
И снова она ответила не сразу, и они вдвоем слушали какофонию птичьего пения, пока Джеймс ждал.
— Я не хочу говорить об этом, — осторожно сказала Люси, — но думаю, что должна. Думаю, что буду жить в этой ночи вечно, если не буду говорить об этом.
Джеймс почувствовал облегчение от того, что она готова говорить, но внезапно почувствовал беспокойство по поводу того, что она может сказать.
— Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что произошло, — он заколебался, — но только если ты готова.
— Если я буду ждать, пока почувствую, что готова, я никогда не заговорю об этом.
Джеймс кивнул и сжал ее руку.
— Я слушаю, — сказал он, как он надеялся, успокаивающим тоном. — Я здесь ради тебя, ты это знаешь.
Птицы притихли, будто они тоже хотели услышать, что она скажет, и солнце начало посылать свои первые, робкие, розовые лучи, пока Люси говорила.
— Это было так странно… Но ты это знаешь. Я не знаю, о чем ты думал или чувствовал, но что касается меня, я испугалась, когда впервые услышала эти колокола. Это был шум, которого там не должно было быть. Колокола звучали так неестественно.
Джеймс подумал, не согласиться ли с ней. Он чувствовал то же самое, но беспокоился, что если начнет говорить, Люси может остановиться, поэтому он молчал и слушал, как она продолжает.
— Однако страх, который я испытывала поначалу, изменился. Как только я увидела всех этих счастливых людей, марширующих к нам, он просто улетучился, не оставив ничего, кроме ощущения солнечного света. Я думала… ты подумаешь, что я такая глупая, раз думаю об этом.
— Нет. Я знаю, что ты кто угодно, только не глупая.
Она улыбнулась, быстро недовольно поджав губы, и призналась:
— Я думала, что все это шоу каким-то образом предназначено для нас. Я не знала, кто заставлял нас видеть эти вещи, и я не знала, почему они хотели показать их нам, но я знала, что это было для нас. Это было своего рода послание. В этом есть смысл?
— Я так думаю.
— Но ты сам этого не чувствовал, не так ли?
Джеймс твердо покачал головой:
— Нет. Я испытал чувство благоговения, но… мне и в голову не приходило, что это может быть посланием.
— Думаю, это был тот факт, что мы были свидетелями какой-то свадебной процессии. Мы с тобой поженились двумя неделями ранее, а потом, после такого прекрасного дня, в такой романтический вечер… мы увидели это. Когда я увидела ту пару в карете, я поняла, что это мы. Я имею в виду символически, я имею в виду… не могу подобрать слов! Но можешь ли ты понять, почему я так себя чувствовала?
— Могу. Теперь, когда ты так это сформулировала, это имеет смысл. Я чувствую себя глупо из-за того, что сам в то время не подумал об этом подобным образом.
Она была благодарна ему за понимание и одарила его взглядом, который был не совсем улыбкой. Это было выражение, которое передавало теплоту скорее незаметно, чем улыбка.
— В частности, я чувствовала, что у меня была какая-то глубокая связь с этой невестой. Она была в том же месте, что и я. Когда-то в прошлом у нее был самый счастливый день, такой же, как у меня совсем недавно был свой. Я хотела… я хотела пообщаться с ней… Я хотела, чтобы она знала, что я чувствую к ней сестринское родство… Для тебя это, должно быть, звучит так абсурдно.
— На самом деле это не так. Думаю, я прекрасно понимаю.
— Вот почему я подошла к экипажу, — прошептала Люси, — я так хотела этой связи. Ее муж был счастлив, и он мне нравился, но она была под вуалью. Я вообще не могла разглядеть ее лица. Затем она подняла вуаль, и я увидела это…
— Что увидела?
Люси опустила глаза и вцепилась пальцами в простыню:
— Я видела страдание, Джеймс. Я видела неприкрытое отчаяние. Все там были так счастливы, у всех кружилась голова от радости за нее, но у нее самой не было счастья. Когда я посмотрела на ее лицо, я увидела, что это убило ее. Ее убило страдание. О Джеймс! Ее лицо сгнило и распалось на части! Из самого прекрасного лица, которое я когда-либо видела, оно превратилось в самое отвратительное. Оно стало обезображенным болью и ужасом. Она умерла несчастной и одинокой, Джеймс, эта прекрасная женщина, я просто знаю, что это так!
Джеймс притянул жену к себе. Она не сопротивлялась его прикосновениям, но он чувствовал, что это не принесло ей утешения.
Люси прошептала ему в грудь:
— Хуже всего то, что я знаю, что она была рядом со мной. Я знаю, что это было каким-то образом посланием для меня, что мы одинаковы…
С этими словами Люси разрыдалась, прижавшись к мужу.
В тот день Джеймс снова был на дороге, где они с Люси увидели зловещее видение — то самое, которое, как теперь верила его жена, предвещало ей какую-то печальную участь. При ярком свете дня все выглядело по-другому. Не было никакой угрозы, никакого намека на колокольный звон под землей. Солнце было таким ярким, что если бы вокруг были какие-нибудь призраки, их тусклое свечение полностью потонуло бы в солнечном свете. Солнце сделало бы их такими же невидимыми, как звезды.
Он не остановился и даже не замедлил шаг, когда добрался до места, где они видели процессию. На прошлой неделе он провел часы, копаясь в старых газетах на микрофильмах и расспрашивая библиотекарей и пожилых местных жителей. Он написал несколько писем людям, которые, как он надеялся, могли бы пролить для него некоторый свет на этот вопрос. Он уже обнаружил несколько вещей и надеялся, что вскоре обнаружит еще несколько.
Коттедж, который он искал, был спрятан в тени нескольких древних дубов. Джеймс на мгновение остановился, осматривая коттедж и его окрестности. Он не мог сказать, казались ли деревья угрозой маленькому дому или защищали его. Деревянные ступеньки, ведущие к небольшому крыльцу перед домом, заскрипели, когда он поднялся по ним. Кто бы ни был внутри дома, он бы понял, что у него посетитель, еще до того, как постучал в дверь, при условии, конечно, что внутри вообще кто-то есть. Вокруг было так тихо, что казалось вероятным, что коттедж пустует, а его поездка — пустая трата времени.
Джеймс тихонько постучал в дверь и подождал мгновение, прежде чем она приоткрылась на несколько дюймов, чтобы показать лицо пожилой женщины, смотревшей на него из щели между дверью и косяком. Он мог сказать, что внутри дома было темно, но резкий луч света каким-то образом пробился сквозь тенистые ветви дубов и достиг этого старого лица, заставив его прищуриться. Даже при ярком солнечном свете, падавшем на него, морщины были такими глубокими, что терялись в тени.
— Что вы хотите? — спросила она, прежде чем Джеймс успел что-либо сказать. — Я ничего не покупаю.
— Все в порядке, я ничего не продаю, — ответил Джеймс самым теплым и ласковым тоном, на который был способен. — Меня зовут Джеймс Кардрю, и я провожу кое-какие исследования по местной истории.
Он сделал паузу, раздумывая, что сказать дальше. Он не хотел вводить эту пожилую женщину в заблуждение относительно того, в чем заключалась его миссия, но чувствовал, что не может просто так пускаться в рассказы о шествиях призраков, поэтому, помолчав немного, продолжил:
— Я так понимаю, ваша семья долгое время жила в этом коттедже. У вас здесь глубокие корни, и я надеялся, что смогу задать вам несколько вопросов.
— Вы хотите знать о свадебной процессии, не так ли?
Джеймс был шокирован. На мгновение он запнулся, обдумывая какой-нибудь способ притворства, но в конце концов признался:
— Да! Как вы узнали?
— Как вы сказали, моя семья живет здесь уже давно. У меня здесь действительно глубокие корни.
С этими словами она позволила крошечной щели стать полностью открытой дверью и пригласила его войти внутрь. Внутри было темно, но не так уж неприятно. В комнате было тенисто, прохладно и тихо. В доме витали ароматы старого дерева и свежеиспеченного хлеба. Джеймс сел на один край дивана, и вместо того, чтобы занять неудобный на вид деревянный стул напротив него, пожилая леди села на дальний конец того же дивана.
— Ну, и что же вы тогда хотите знать? — весело спросила она.
— Начнем с вашего имени, — улыбнулся он, как он надеялся, обаятельно.
— Амелия, — сказала она, — Амелия де Сент-Круа, и я праправнучка человека, которого вы видели едущим в том экипаже.
И снова Джеймс был шокирован тем, что она, казалось, знала так много:
— Откуда вы знаете, что я видел? — спросил он.
— О боже, парень! Вы не первый, кто его видит. Членам моей семьи много лет приходилось объясняться с теми, кто видел моего прапрадедушку. Его звали Джордж Ле Весконт, а женщина, которая была с ним, была его первой женой. Вы видели призраков, мистер Кардрю, и вы не сходите с ума. Теперь это ответ на ваши вопросы?
— Да… Нет, не совсем, — Джеймс наклонился вперед и объяснил, — у моей жены сложилось впечатление, что вся процессия была каким-то образом разыграна для нас. Клянусь небом или адом, я не знаю, чем именно. Она думает, что это было своего рода предчувствие. Она думает, что невеста в карете каким-то образом предупреждала ее, что Люси проклята быть несчастной. Мне нужно альтернативное объяснение. Я хочу найти способ помешать ей поверить в это. Я просто не хочу, чтобы она больше была несчастна.
— Расскажите мне точно, что вы видели, — попросила Амелия, устраиваясь поудобнее.
Джеймс рассказал старой леди историю той ночи во всех подробностях, какие только смог вспомнить. Пока Амелия слушала, по выражению ее лица было ясно, что она заинтересована, но не удивлена историей, которую он должен был рассказать.
Когда Джеймс закончил говорить, она подтвердила это, сказав:
— Да, да, это были они. Они приходили раньше и, без сомнения, придут снова.
— Можете ли вы рассказать мне о них? — спросил Джеймс. — Мне отчаянно нужно знать, что произошло.
— Я не знаю, поможет ли это вам с вашей женой, — пожала плечами Амелия, — но я расскажу вам печальную историю. Я не уверена, что правильно запомнила все детали, имейте в виду. Это старая сказка и семейная легенда, но она была приукрашена и местами забыта, как это часто бывает со старыми сказками. Возможно, что-то было утеряно, а что-то добавлено, поэтому я могу рассказать вам только ту версию, которую знаю сама.
— Пожалуйста, сделайте это. Я был бы вам очень признателен.
Амелия вздохнула и начала:
— Прапрадедушка Джордж Ле Весконте был амбициозным человеком, и его амбиции были слишком велики, чтобы уместиться в этом крошечном домике на этой маленькой ферме на нашем маленьком острове. Он сбежал, когда был молодым, и ушел в море. Он начинал юнгой, а затем проложил себе путь наверх. К тридцати годам он был капитаном собственного судна. Он перевозил грузы между Англией и различными портами вдоль побережья Франции, Испании и Средиземного моря. В Марселе он встретил девушку. Ее звали Мирей, ей было семнадцать, и она была дочерью торговца. Он попросил ее выйти за него замуж, и в конце концов она согласилась, однако! — Амелия строго погрозила Джеймсу пальцем. — У Мирей было одно условие. Она сказала Джорджу, что он должен бросить море.
Амелия медленно покачала головой:
— Вот это была проблема. Джорджу нравилась его жизнь капитана, но он также любил Мирей. В конце концов, он согласился на ее условия, при условии, что они смогут вернуться на Джерси вместе. Его собственный отец, мой пра-пра… Ну, вы поняли идею… В любом случае, отец Джорджа недавно умер, поэтому он пообещал Мирей, что вернет ее работать на свою ферму в Сент-Лоуренсе, и что он проведет остаток своих дней на земле вместе с ней. Они поженились в церкви Святого Лаврентия. Процессия, которую вы видели, была их свадебной процессией. Все те счастливые люди, которых вы видели танцующими вокруг их кареты, были друзьями его семьи, которые были счастливы, что Джордж наконец вернулся домой и так удачно женился на такой красивой девушке. В тот день эти колокола звонили сильно и радостно, по крайней мере, так гласит история. Как только они прибыли к дому, к этому самому коттеджу, толпа радостно наблюдала, как они заходят внутрь, без сомнения, некоторые из них отпускали грубые шутки по поводу того, что здесь должно было произойти, а затем все они удалились, смеясь и распевая. Бедная Мирей через многое прошла, она покинула свой дом и приехала сюда, где не понимала языка, и пережила бурную поездку на Джерси. Она отказалась от всего своего мира, чтобы выйти замуж за Джорджа. Она сказала ему, что все это того стоило, быть с ним, теперь, когда они могут начать свою новую жизнь. И тогда он сообщил ей новость. Старина Джордж никогда не собирался отказываться от моря. Теперь, когда она вышла за него замуж, он планировал остаться на несколько недель, а затем отплыть обратно в Испанию, чтобы продолжить там кое-какую работу, прежде чем возобновить свое обычное ремесло. Он сказал ей, что с ней все будет в порядке. Она должна просто любить его достаточно сильно, чтобы принять это. Ну, как вы можете себе представить, она разглагольствовала и ругала его, напомнила ему о его обещании и отказалась подпускать его к себе, пока он не смягчится, но ее протесты ничего не дали, кроме как побудили его скорее уйти в море. Это была битва воль, и, видите ли, он был уверен, что она согласится с его выбором, как и подобает послушной жене.
Амелия закатила глаза и вздохнула:
— Он не возвращался почти месяц. Когда он вернулся в дом, наступила ночь, и темнота из этих окон приветствовала темноту окружающего мира. Он вошел и позвал ее. Ответа не было. Он позвал снаружи, думая, что, может быть, она вышла прогуляться или поухаживать за фермой, или, возможно, он подумал, что она дулась из-за его отсутствия. В конце концов он зажег лампу и прошел в спальню, прямо через эту дверь, вон там.
Пожилая женщина указала на дверь, соединенную с комнатой, в которой они сидели.
— Он нашел ее с пистолетом в мертвой руке, и ее кровь забрызгала стену. Обезумевшая от горя и одиночества Мирей покончила с собой в тот самый день, когда он ушел, и гнила в их супружеской постели, пока он не вернулся.
— Какой ужас! — в ужасе воскликнул Джеймс.
— Да, ужас, — согласилась Амелия.
— Значит, она покончила с собой?
— Бедная девочка была за сотни миль от своего дома. У нее не было ни единого человека, с которым можно было бы поговорить, который понимал бы ее язык. Ей было всего семнадцать, и муж бросил ее.
— Но зачем ей это делать? Наверняка должен был быть другой способ…
Пожилая леди на мгновение замолчала, обдумывая этот вопрос. Она, несомненно, обдумывала его сотни раз прежде, но это снова заставило ее задуматься. Наконец, она ответила:
— Кто может сказать, что она думала? Никто из нас не может понять, что происходит в сердце другого человека, но горе — очень мощная сила.
В тот вечер Джеймс вернулся с Люси в их уютный современный дом, всего в паре миль от коттеджа в тени дубов, где так давно произошла трагедия. Они сидели друг напротив друга за маленьким обеденным столом и ковырялись в салате.
— Итак, женщина, которую я видела, покончила с собой? — спросила Люси.
— Похоже, она сделала это от одиночества и отчаяния. И ты не единственная, кто видел эту процессию. К тебе это не имеет никакого отношения. Местные жители видели этих призраков несколько раз за последние сто лет.
Люси подумала о прекрасном лице невесты, которое на ее глазах сменилось ужасом и смертью.
— Откуда мы знаем, действительно знаем, что человек, которого я видела, был той же женщиной?
— У Амелии, женщины, с которой я разговаривал, был медальон. Он, вероятно, стоит целое состояние, но она позволила мне одолжить его. Внутри есть фотография, вот здесь.
Люси неуверенно взяла семейную реликвию и трясущимися руками осторожно открыла ее, чтобы заглянуть внутрь. Слезы наполнили ее глаза, и она кивнула, что сказало Джеймсу все, что ему нужно было знать. Люси снова смотрела в лицо призрачной невесты.
— Бедная девочка, — прошептала Люси. — Бедная, милая девочка.