Гектор ждал меня у Дома Пустоты; у его сапог вились щупальца тени. Он стоял под аркой такой ширины, что через неё могли пройти шесть лошадей в ряд, а за ней клубилась такая кромешная тьма, что у меня заболела голова. Изнутри тянуло холодом, и по коже пробежала ответная дрожь — словно само дыхание смерти коснулось меня.
— Каллен говорит, твой дом снова разросся, — произнёс Гектор. Он редко начинал с пустых любезностей — просто входил в разговор так, будто он уже шёл.
— Да.
— Поразительно, насколько убедительным бывает насилие. — Он поморщился. — Манерам моим грош цена. Надо было начать с поздравлений — за бой. И за то, что продержалась дольше меня.
— Это был нечестный поединок.
— Нечестного не бывает. Будь жизнь справедлива, нам бы и драться не пришлось.
— Ты сейчас как Каллен.
Он хмыкнул:
— В своих мудрейших моментах — возможно. — Руки у него были заложены за спину, носок сапога отстукивал едва заметный ритм, пока он меня изучал. — Каллен говорит, тебе можно доверять. — По лицу, однако, было видно: полностью он в этом не уверен — кожа у глаз натянулась, рот стал резкой линией.
— Хотелось бы думать, ты и сам так считаешь, — сказала я, смутившись от упоминания о хорошем мнении Каллена, которое до сих пор не понимала, чем заслужила. — Мы же оба в совете.
— Там же и Друстан, а ему можно доверять лишь до тех пор, пока наши цели совпадают с его собственными. — Он чуть склонил голову, признавая невысказанный довод: — Впрочем, каждый из нас сперва бьётся за своё, а уж потом за всё остальное. Он просто особенно раздражающ в этом.
— Если целью у него остаётся благо Мистея, то для правителя это не худшее качество.
— Меня беспокоят вторичные цели, о которых он умалчивает. — Гектор покачал головой. — Хотел бы я уговорить тебя быть мелочнее. Ты слишком благородна для фейри.
Слишком благородна для Благородных фейри — ирония. Я приподняла брови, невольно улыбнувшись:
— Ты не хочешь уверить меня в собственной благородности?
— Не как Друстан. Я хочу уверить тебя в своей смелости, силе и пригодности к короне. Мне не нужно, чтобы ты слагала обо мне героические баллады.
Я опустила взгляд, скрывая усмешку:
— Уверена, Друстан был бы не прочь получить балладу.
С Гектором редко выпадал шанс поговорить наедине, и я позволила себе секунду просто посмотреть на него. Ростом он был как Каллен, но мощнее, не столь правильно красив. В нём всегда жила готовность сорваться с места; даже здесь, в тишине у собственного дома, он перекатывал вес с пятки на носок, сузив глаза и водя взглядом по каменной резьбе, будто выискивая притаившихся врагов. И это тоже напомнило мне о Каллене.
— Так зачем мы встречаемся? — спросила я.
— Потому что ты просила у меня кое-что.
Дыхание перехватило. Наконец он собирался дать мне то, чего я хотела: объяснение грехов, о которых намекал Друстан. Ту тайну, ради которой, по словам Каллена, он поставил на кон всё; то великое, не проговариваемое прошлое Гектора.
— Хорошо, — сказала я, ладонями пригладив перед шнуровкой алого платья. — Что ты хочешь мне показать?
— Это недалеко — спустимся по склону.
— Пойдём. — Я подхватила подол и повернула в нужную сторону.
Он пошёл рядом.
— Друстан прежде, чем пуститься со мной в неизвестность, задал бы десяток уточняющих вопросов.
— Что ж, у Друстана есть причины тебе не доверять. У меня же нет желания нацепить корону, а раз я — та, кто может вручить её тебе, полагаю, моей безопасности ничто не грозит.
Он коротко рассмеялся носом:
— В этом ты права.
— Если уж на то пошло, — продолжила я, когда мы двинулись по пандусу, — в большей опасности, пожалуй, ты. Будь я уже на стороне Друстана, тебе стоило бы опасаться покушения.
Может, и глупо такое проговаривать — пусть и в шутку. Но он рассмеялся — так же удивлённо, как смеялся Каллен, когда я заставала его врасплох.
— Уверяю, если бы ты выбрала Друстана, я бы уже знал. Он прислал бы ко мне трубачей к самым дверям. — Губы Гектора криво дёрнулись: — Подозреваю, ты всё ещё держишь на него обиду, как бы ни старалась быть благородной.
— Возможно. — Несомненно. — Но в конце концов я хочу для Мистея лучшего. Что бы я ни чувствовала к Друстану… или кому-либо ещё.
— В итоге именно это и сказал Каллен: ты хочешь поступить правильно, а не легко.
Мне стало тепло. Одно из самых красивых, что кто-либо говорил обо мне. С чего это Каллен сказал ему такое? И с чего вообще поверил? Наша странная связь — по-другому не назовёшь эти поиски взгляда в толпе, эти спарринги, от которых я выходила сбитой дыханием и взъерошенной изнутри, — началась с того, что Каллен шантажировал меня, поймав на жульничестве. Начиналась она вовсе не с чистоты сердец.
Здесь, в коридорах, горело меньше света, чем в других местах Мистея. Вместо факелов в кованых держателях — свечи в нишах: одинокие чёрные свечи и целые гроздья в замысловатых канделябрах. Так тени получались гуще и длиннее, но это странным образом успокаивало — как полночь за книгой при одном огоньке, когда золотистое мерцание едва сдерживает наступающий мрак.
Некоторые канделябры были остроугольны и нелепы, другие — удивительно живые. Мы миновали один, похожий на миниатюрное серебряное дерево: свечи на каждой ветви, в листве — золотая птица. Вглядываясь в завитки «корья» и тонкий изгиб её коготков, я подумала, что лучшая красота Мистея часто прячется в самых мелких подробностях.
Путь завернул и разветвился. Гектор огляделся, поднял ладонь — и тени развернулись вокруг нас. Тьма скользнула во все стороны и застыла, перегораживая развилки. Словно мы очутились в коконе.
Он явно хотел скрыть наш маршрут от чужих глаз. Я вытянулась магией, вслушалась в сердца.
— Никого не чувствую, — сказала я.
Он хмыкнул:
— Осторожности много не бывает. — И, вместо того чтобы свернуть вправо или влево, повернулся к стене и прижал к ней ладонь. Щёлкнул замок, и дверь, которую я раньше не различала, распахнулась. За ней тянулся ещё один коридор со свечами. Узкий служебный ход, уставленный кладовками. Таких мест по всему Мистею полно: серые, с каменной шкуркой на дверях — чтобы незаметно взять ведро, чистое бельё, столовое серебро к внезапному пиру.
Когда мы вошли и тени вернулись, просочившись под щелью, Гектор вынул из кармана ключ и отпер одну из кладовок. Внутри полок не было — только крутая винтовая лестница, уходящая вниз.
Куда он меня вёл? Любопытство дрожало в одной руке, нервозность — в другой. Я двинулась за ним по ступеням. Влажный, тягучий воздух лип к коже, перила были исчерчены рунами и грубо вырезанными лицами.
— Сюда нельзя попасть по дороге полегче? — спросила я, когда мы достигли низа. Будь я человеком, ноги бы уже подламывались.
— Есть пандус, — отозвался он. — Но мы бы шли вечность. А мы оба люди занятые.
Мы оказались в длинном низком помещении со стрельчатым потолком — сродни зерновым подвалам под Домом Крови. Вдоль стен тянулись затемнённые ниши: какие-то пустые, какие-то с мешками, ящиками или накрытой простынями мебелью.
Гектор подвёл меня к нише, где тени были гуще обычного. Взмахом ладони он разогнал их — как тучку после дождя, — и открыл дверь с кольцом-колотушкой. Долго смотрел на неё, потом на меня, будто снова взвешивая решение привести меня сюда.
Потом вздохнул, сжал кольцо и ударил пять раз.
— Хочу, чтобы ты поняла, насколько это серьёзно, — сказал он, пока мы ждали. Пальцы у него дёрнулись, словно вспоминали, как держать рукоять меча. — Мы вверяем тебе вопрос жизни и смерти.
По спине скользнул холодок.
— «Мы» — это ты и Каллен? — спросила я.
Скулы у него зажались:
— И Уна. Больше всего — она.
Что это значило? Тайна буквально разрывала меня изнутри.
Дверь распахнулась — и на пороге показался спрайт Пустоты. Кожа — густой бархат полночной тьмы, глаза — сплошные чёрные, без белков. Завидев Гектора, он засверкал звёздами в этой темноте. Поклонился:
— Мой принц. — На миг, бросив взгляд на меня, растерялся. — Вы привели гостью?
— Да, — сказал Гектор. — Гостью, которая умнее, чем разглагольствовать о том, что увидит. — Он жёстко посмотрел на меня.
Мне стало совсем не по себе. Что может скрываться за этой дверью?
— Не скажу, — произнесла я. — Обещаю.
Спрайт вгляделся, звёзды в глазах мерцали. Я подумала: читает ли он, как Айден, не мысли, но очертания скрытых желаний? Наконец он склонился, и взгляд его снова стал гладким, обсидиановым:
— Принцесса Кенна. Добро пожаловать.
Мы вошли в коридор, и дверь с грохотом закрылась за спиной. Спрайт вернулся на пост в крошечную караулку при входе.
Гектор повёл меня дальше. Каменные блоки подогнаны так плотно, что раствора меж ними не было. Из держателей косо вытягивались факелы; между ними висели гобелены. Не такие, как в Доме Крови, где фейри пляшут, дерутся и целуются; здесь на чёрной ткани были узоры, которых я не узнавала: руны, грубо наметанные лица, завитки, переходящие в острые углы. И всё это — нитями, похожими на радугу, увиденную сквозь чёрное стекло: чернильно-красные, лесно-зелёные, фиолетовые — оттенка свежего синяка. Золото и серебро вспыхивали, как молнии в ночной грозе.
У каждого дома — свои краски и свой вкус. Пустоту я всегда представляла проще простого: чёрное на чёрном, чёрное с ещё чем-то тёмным — столь же непроницаемое, как и сами фейри. Но эти полотна не для чужих глаз — и, может быть, вот она, настоящая красота Дома Пустоты: тайная, тёмная и живая, путанная для взгляда, цепкая для души.
Меня потянуло к спирали, вышитой густым, утопляющим синим. Я вовремя спохватилась: это был точный цвет глаз Каллена — и поспешно отвернулась.
Гектор остановился у одного чёрного «гобелена». Но он не походил на прочие: никаких стежков; ткань дрожала, будто норовя сорваться и улететь. Я поняла — это полотнище из самой магии Пустоты, по краю — бахрома ночных щупалец.
— Что это за место? — спросила я, и восхищение, и тревога поровну.
Он только качнул головой и протянул руку к этой чёрной завесе. Та разошлась вокруг его пальцев. Другую руку он подал мне.
Я вдохнула и вложила в неё свою.
— Будь с ними мягче, — хрипло произнёс он. И, повернувшись, шагнул в магию, уводя меня следом.
Зрение выключилось. Тьма впилась в кожу ледяными зубьями, кости затряслись — будто их превратили в камертон. Я вся содрогнулась — ужасная головокружительная пустота, словно меня вынули из мира и опустили в безмерное ничто.
А потом ноги сами вынесли на другой край, и мир вернулся. Прошла не секунда — меньше, — а казалось, вечность. Как будто тьма не желала меня отпускать.
Я высвободила руку Гектора, потёрла плечи, дрожа:
— Если бы я вошла одна, я бы умерла? — Холод там был убийственный.
— Нет, — отозвался он. — Но пройти без проводника ты бы не смогла, а ждать, пока тебя найдут, было бы… неприятно.
Этот коридор отличался от прежнего во всём. Там — ровность и строй, взгляд шёл, куда ему велели. Здесь всё было криво: плитняк пола, кирпич, даже потолок чуть косил. В воздухе плавали лоскуты тени, как одуванчиковый пух на ветру. Мы были почти у самого Дома Пустоты — и, может, тот же мрак бродил и по его залам.
По воздуху дрогнула мелодия — тончайшая, до ломоты одинокая, сыгранная на незнакомом мне инструменте. Стоило вслушаться — исчезла.
— Что это за музыка? — спросила я, прижимая ладонь к сердцу. От неё хотелось плакать.
— Мы зовём её Песней меж звёзд, — буркнул Гектор. — Отзвук старого мира, ещё блуждающий в нашем. То приходит, то уходит — особенно возле Дома Пустоты.
Старого мира — того, откуда пришли Осколки; мира, где некогда жили боги, пока не вырезали друг друга. Эта музыка — память, как древний язык и сами Осколки. Живое — и не живое.
Казалось невероятным, что боги могут умереть. Но, верно, умирает всё. Если не выходит естественно, они рвут себя сами.
Тишину рассёк второй, куда менее призрачный звук: женский смех.
Будь с ними мягче, — сказал он. С кем — с «ними»?
Гектор резко обернулся ко мне:
— Некогда любить человека из другого дома было не преступлением.
Я удивлённо на него взглянула — уж больно резкий поворот темы.
— Так говорят легенды, — пожал он плечами, хотя плечи были каменными. — Не знаю, что из наших сказок о прошлом правда. Но когда-то дома смешивались, и фейри ходили между ними свободно. Фейри Иллюзий мог стать Пустотой, если чувствовал к нему крен; любовники из разных домов жили вместе. Возможно, и магия была иной — не так жёстко раздельной.
И Друстан говорил нечто подобное. Одни считали, будто силы изначально делились на шесть, а он думал — фейри веками выводили нужные свойства.
Смех сменился шёпотами. Лицо Гектора стало будто зачумлённым этой памятью.
— Я когда-то думал, до того ещё вечность, — тихо сказал он. — А ты уже начала.
— Гектор, — позвала я, глядя на это измученное выражение. — Где мы?
— Идём, — сказал он.
Мы свернули в коридор с дверями; он распахнул первую — и показалась большая общая комната, пополам библиотека и гостиная: полки, мягкие диваны. Внутри — шестеро фейри, все в чёрном. Благородная фейри с тугими тёмными кудрями выбирала книги; у витража за столом скрипел пером сильф — свечи за стеклом бросали ломкие цветные блики на его полупрозрачные чёрные крылья и светлые волосы. Рядом на полу две девочки играли куклами, весело разыгрывая какую-то драму: одной было лет пять–шесть, другой — от силы десять.
Уна и ещё одна фейри сидели на диване, разговаривали и поглядывали на детей. Волосы Уны были распущены — волнистые, как будто только что вынули из косы. На ней — широкие брюки и лёгкая накидка; улыбка — расслабленная, какой я у неё не видела. Рядом — азраи Пустоты: ночные глаза, чёрные волосы, посыпанные звёздной пылью. Обе подняли взгляд на нас.
Уна кивнула мне и что-то шепнула своей спутнице.
Азраи глянула настороженно:
— Если ты уверена, — сказала она.
Уна, слишком тихо, ответила; поднялась и пошла к нам, по дороге трепнула по макушке одну из девочек.
Младшая уцепилась за её ногу и вытянула куклу:
— Риа её подожгла, — пожаловалась, губы надулись. Кукла и вправду тлела; язычок огня лизал нитяные волосы.
Я нахмурилась, глядя на куклу. Это ведь магия Огня — и что тогда делает ребёнок Огня в секретном месте подле Дома Пустоты? Они что, заложницы? Рычаг давления Гектора на Друстана?
— Уверена, случайно, — сказала Уна, улыбаясь старшей. — Сможешь и потушить?
Старшая — Риа — состроила мордочку:
— Наверное, нет.
— Давай, — мягко подтолкнула Уна. — Ради меня попробуй.
Девочка вздохнула, сузила глаза, подняла ладонь над куклой, сложенную лодочкой. Я ждала, что пламя щёлк — и погаснет. Но она наклонила руку — и из неё полился тонкий ручей. Вода зашипела, огонь исчез.
Я ахнула — и в одно мгновение поняла, к кому привёл меня Гектор.