Запах дождя
Богиня, рождённая из волн, Афродита воплощает красоту и силу любви как способность дарить новую жизнь.
Хайдес
— Пошло оно всё, — бормочу, когда звук будильника пронзает мне барабанные перепонки, возвращая в реальность.
Наугад тянусь рукой, нащупываю его и со всей силы бью. Будильник падает на пол с грохотом и мгновенно замолкает.
Я переворачиваюсь на бок с глухим рычанием. Голова трещит, в желудке мутит. Откидываю простыню — и только тогда замечаю, что я голый. Поворачиваю голову влево и получаю подтверждение своей смутной догадки: рядом валяется девушка, столь же обнажённая, ко мне спиной. На подушке разбросаны медные пряди, и сердце на миг замирает.
Не может быть…
Нет. Это не Хейвен. Похожие волосы, но не те.
А если всё же она?
Чёрт, я не помню, с кем переспал прошлой ночью. Но если бы это была Хейвен — я бы запомнил. По крайней мере, захотел бы помнить.
Я наклоняюсь, стараясь её не коснуться, и всматриваюсь в лицо.
— Хейвен? — вырывается у меня жалкий, дрожащий шёпот. Нескольких секунд хватает, чтобы понять: нет, к счастью, не она. Но тогда кто?
Помню конец игр. Победу Афины — предсказуемую. Помню, как пошёл пить, а дальше… пустота. Вспышка: Хейвен за дверью зала, её выражение — отвращение и страх. Потом — Аполлон, который увёл её прочь и больше не вернулся.
Я сползаю с кровати, натягиваю боксеры и штаны. Ручка двери щёлкает — и это будит незнакомку. Она поворачивается и зевает.
— Куда ты?
— Вон, — отрезаю равнодушно. — И ты тоже.
В её взгляде проступает недоумение.
— Что значит «вон»?
— Значит, катись из моей комнаты. Быстро. — Не оставляю ей шанса возразить, захлопываю дверь за собой.
Где-то рядом уже слышны голоса Гермеса и Аполлона, но слов я не разбираю. Голова раскалывается, веки слипаются.
И вдруг прямо передо мной возникает Гермес — с кофеваркой в руках и голый по пояс.
— Доброе утро, Дива, — ухмыляется он так, что меня передёргивает. — Ну что, сладко спалось? — добавляет уже вполголоса.
Я щурюсь.
— Ты чего шепчешь?
— Чтобы не разбудить Хейвен, — отвечает он.
Замираю. Я схожу с ума? Или он и правда произнёс её имя? И почему, к чёрту, она должна спать здесь?
Из-за его спины появляется Аполлон, идеально собранный, как всегда, с чашкой в руке. Он молча указывает за мою спину.
Я оборачиваюсь — и сердце выскакивает из груди.
Она здесь. Хейвен.
Растянулась на диване, укрытая моим синим пледом. Одна рука под головой, рот приоткрыт. И чуть слышное похрапывание.
— Какого чёрта она здесь делает? — срываюсь на шёпот.
Гермес наставляет на меня палец:
— О, смотри-ка, стараешься не разбудить её? Как мило.
— Господи, — срываюсь уже громче.
Оба — и Гермес, и Аполлон — подносят пальцы к губам:
— Тсс!
Я снова смотрю на Хейвен. Сон у неё явно тяжёлый — не шелохнулась.
— Да что вам вообще до того, проснётся она или нет? Что она здесь делает? Ей не место в этой комнате. Кто её привёл? Кто оставил? И почему, чёрт возьми, это моё одеяло?!
Гермес отступает, делая глоток кофе.
— Успокойся, Хайдес. Мы же не притащили в комнату Усаму бен Ладена. Это всего лишь Хейвен.
Мне не нравится, как они себя ведут. И ещё больше не нравится, как они о ней говорят. Будто она им… почти друг. Будто они привыкают к её присутствию.
Я подхожу к дивану, не споря больше. С Гермесом спорить — всё равно что объяснять новорождённому, зачем не стоит срать в подгузник. Бесполезно: всё равно будет.
Нехотя щипаю Хейвен за руку. Ноль реакции. Ещё один — то же самое. Тогда дёргаю за прядь волос — и получаю хоть что-то: она недовольно бормочет и переворачивается на бок. И я едва не смеюсь. Смешная. Абсолютно нелепая.
И вот уже тонкая струйка слюны стекает из её приоткрытого рта. Я опускаюсь на колени перед диваном, оказываясь с ней на одном уровне.
— Ты слюнявишь. Отвратительно, — шепчу ей в лицо.
Клянусь, угол её губ чуть дрогнул, будто в усмешке, но я не уверен. Судя по последним минутам, она бы не проснулась, даже если бы я подорвал гранату прямо в этой комнате.
Я опускаю взгляд, позволяя себе рассмотреть её внимательнее. Вчерашний вечер помню смутно, но помню белый свитер, в котором она была. Сейчас на ней только чёрная майка, явно слишком широкая: открывает добрый кусок кружевного лифчика. Косо оглянувшись, чтобы убедиться, что братья не смотрят, я поддеваю бретельку пальцами и подтягиваю её обратно, прикрывая всё.
И это её даже не будит. Невероятно.
Я стою, скрестив руки, сверлю её взглядом. Может, тело почувствует моё упорное присутствие и вытолкнет её из сна.
— Хайдес, ты что, с ума сошёл? — доносится голос Гермеса.
— Не твоё дело, — бурчу, не отрываясь.
Указательным пальцем нажимаю ей на лоб, чуть отталкивая голову назад.
— Ты как ребёнок, — продолжает Гермес. — Оставь её в покое.
— С каких это пор она тебя так заботит? — огрызаюсь громче, чем собирался.
Хейвен мычит во сне.
Мы с Гермесом замираем.
— Похоже, у нас тут свинья, которая храпит на диване, — комментирую я.
Гермес прыскает и, наконец, уходит, оставляя меня в покое. Но я остро чувствую взгляд Аполлона: он в кухонном углу, делает вид, что меня не замечает.
Я начинаю раздражаться. Дам ей ещё пять минут, а потом подниму силком. Так решил. И заодно выкину из своей кровати ту девицу, чьё имя до сих пор не вспоминается.
— Ты прекратишь уже пялиться? — бормочет Хейвен, не открывая глаз.
От неожиданности я чуть не падаю. Отстраняюсь, как раз в тот момент, когда её разноцветные глаза цепляют меня. Никогда не говорил ей этого, но это первые гетерохромные глаза, что я вижу. Красивые, чёрт возьми. Хотел бы иметь такие сам.
— Наконец-то, — выдыхаю.
— «Наконец-то» что?
— Проснулась. Проваливай, — приказываю.
Моя грубость её не задевает. Она лениво потягивается, как кошка.
— И тебе доброе утро.
— Ты знаешь, что слюнявишь во сне? — пытаюсь её задеть. — И хрюкаешь, как свинья на бойне.
Она смотрит на меня пустым взглядом. Потом поднимает бровь — и я понимаю, что сейчас прилетит.
— Ах да? А выглядел ты куда более увлечённым, когда подтягивал мне майку, чтобы прикрыть.
Я резко отвожу глаза и поднимаюсь.
— Это моё одеяло, — выпаливаю первое, что приходит в голову.
Она гладит ткань рукой и улыбается.
— Правда? Ну спасибо. Оно и правда мягкое, и пахнет приятно. Но ночью стало жарко, пришлось снять свитер.
Я замечаю белый свитер у её ног, подбираю и швыряю ей в лицо. Попадаю точно. Ткань повисает у неё на голове, и мне приходится закусить щёку, чтобы не заржать.
Хейвен сбрасывает свитер и натягивает обратно, фыркая.
— Ты ненавидишь меня настолько, что не можешь вынести даже того, что я сплю на диване?
Вопрос возвращает меня к тому, что я хотел спросить Гермеса, и так и не получил ответа.
— Какого чёрта ты тут делаешь? Кто вообще позволил тебе ночевать у нас?
Её взгляд ускользает мимо меня — и я прекрасно знаю, на ком он остановился. Оборачиваюсь: Аполлон, отлипнув от стены, слегка улыбается.
— Может, это был я.
— «Может»?
— Да, это был я, — подтверждает. — Я привёл её сюда после игр, сделал ей ромашковый чай, подождал, пока успокоится. Потом вышел в ванную, а когда вернулся… она уже спала.
— Я не храплю! — тут же возмущается Хейвен, сев на диване.
— Храпишь, — отвечаем мы одновременно: я, Аполлон и даже Гермес, высунувшийся из ванной.
Хейвен опускает голову и качает ею. Встаёт — и только теперь доходит до неё, что ночь она провела у нас в комнате. Рыжие волосы — в полный беспорядок, но она даже не проверяет отражение.
Я смотрю на часы.
— Тебе лучше уйти. Пока твой рыцарь Лиам не приперся устраивать цирк.
Она закатывает глаза. Аполлон, наоборот, готов предложить ей кофе — вижу по лицу. Он всегда такой: вежливый со всеми подряд. Не знаю, это природа или жажда выглядеть героем, но меня это бесит. Я с удовольствием врезал бы ему.
Хейвен открывает рот, чтобы возразить, но в этот момент распахивается дверь моей спальни. Входит вчерашняя — та, с которой я провёл ночь. И даже не сочла нужным одеться как следует.
— Привет, — кидает всем. Замирает на Хейвен. — Ты та, что сняла лифчик в театре?
— А ты та, что?.. — начинает Хейвен.
О нет. Только не это.
Незнакомка поворачивает на меня карие глаза.
— Та, что трахалась с Хайдесом этой ночью.
Я знал.
Теперь на мне три пары глаз. Четыре, если считать Гермеса, который высунулся из ванной с дезодорантом в руке и замер с поднятой рукой.
Я разрываю тишину:
— Напомни, как тебя зовут?
Ошибка. Вопрос, которого следовало избежать. Ей это не нравится: лицо заливается краской, и я понимаю, что невольно унизил её. Ну а чего она ждала? Что я потащу её под венец только потому, что довёл её до оргазма четыре раза подряд?
— Эдри, — шипит она, проходя мимо. Толкает меня плечом, даже не больно, и замирает у двери, с одной ногой уже в коридоре. — И не «Хейвен», как ты назвал меня сегодня утром.
Я опускаю взгляд в пол. Чёрт. Сам виноват. Заслужил. Но, блядь… блядь.
Молюсь, чтобы момент пролетел быстро и никто не стал задавать лишних вопросов.
— Дива, — Гермес оказывается прямо передо мной, я даже не заметил, как он подошёл. — Ты назвал её «Хейвен»?
Стараюсь не встречаться с разноцветными глазами, что сверлят меня, требуя ответа.
— Она лежала ко мне спиной. Волосы такие же, как у Хейвен. Я спросил «Хейвен?» с вопросительной интонацией. На секунду подумал, что это она.
Тишина.
А потом — смех. Всё громче, срывающийся в истерику.
— Что? Ты реально подумал, что я — это я пришла переспать с тобой?!
Могла бы обойтись без этого оскорблённого тона. Любой бы захотел переспать со мной. Я сам бы переспал с собой.
Хайдес, соберись. Не будь жалким. Холодность — твоё единственное оружие.
Я выдыхаю и втыкаю взгляд в её глаза. Получается: Хейвен дёргается, будто я приставил к её виску пистолет.
— Почему бы тебе не убраться отсюда?
— Не нужно с ней так обращаться, — вмешивается Аполлон.
Гермес тут же встаёт между мной и братом, словно читает мои мысли. Да, мне действительно хочется заехать кулаком ему в лицо.
— Парни, спокойно.
Я скользну взглядом вниз, на девицу у двери, и цежу сквозь зубы:
— Может, оденешься уже? Во имя Бога.
Гермес делает вид, что не слышит. Обращается к Хейвен с улыбкой:
— Малышка, можешь оставаться сколько захочешь. Не слушай его.
Но Хейвен, видимо, такая же с перепадами, как и я. Её лицо каменеет.
— Нет, он прав. Мне пора. Не хочу тратить время на того, кто ради бреда о всесилии устраивает побоища.
— Это ты сейчас обо мне? — протягиваю медленно, почти с рыком.
— Вроде бы очевидно, — бурчит Гермес.
— Это был риторический вопрос.
Всё моё внимание на Хейвен. Только потому, что она смотрит на меня, как на убийцу, как на самое мерзкое существо на земле. Я не принимаю этот взгляд. И уж точно — не от неё. От неё, которая ни хрена не понимает ни обо мне, ни о моих играх. От неё, которая лезет туда, куда я прямо сказал не соваться, а потом жалуется, что увиденное пугает или разочаровывает. Я же предупреждал. Сказал держаться подальше. Не моя проблема, если её нежное сердечко не выдерживает пары ударов.
Она больше ничего не добавляет. Улыбается Аполлону мягко, благодарит его и Гермеса за гостеприимство и скользит мимо меня, не проронив ни слова.
Я остаюсь стоять, вслушиваясь в звук захлопнувшейся двери. Даже когда он стихает, эхо будто гремит в моей голове.
Я матерюсь вслух и стремительно врываюсь обратно в спальню. Хватаю первую попавшуюся футболку, натягиваю через голову, затем чёрные «Конверсы» и вылетаю в коридор.
Догнать Хейвен легко. Она тащится, как хромой ленивец, и с этим хаосом на голове выделяется издалека.
Я хватаю её за плечо, она вздрагивает и пытается двинуть мне локтем. Когда оборачивается и видит, что это я, морщится с отвращением:
— Чего тебе ещё?
— Не смей меня судить.
Она вскидывает брови, нисколько не впечатлённая. И правда, мог бы придумать что-то более эффектное. Под давлением я всегда туплю.
— А я и сужу. Есть что возразить?
Я открываю рот, но слова не выходят. Она ухмыляется, уверенная, что выиграла наш мини-спор, и выдёргивает плечо из моей руки. Продолжает путь.
Я иду за ней автоматически, даже не успевая обдумать.
— Оставь меня в покое! — кричит она.
Студенты, блуждающие по Йелю, оборачиваются с любопытством. Я чувствую, что если ещё один на меня так посмотрит — я точно сорвусь.
Хейвен, вместо того чтобы свернуть к общежитию, выходит в сад. Небо затянуто, вот-вот польёт. Порывы ветра заставляют пожалеть, что я надел только футболку.
— Хейвен, чёрт возьми!
Она останавливается. Ветер бьёт в её волосы, превращая их в языки огня. И когда я подхожу ближе и вижу её лицо, становится только хуже: пряди обрамляют черты, и вместе с гневом, сверкающим в глазах, она и правда напоминает богиню. Очень злую богиню.
Но я злее.
— Лезешь туда, куда тебя предупреждали не соваться, а потом орёшь, что не понравилось?
Она гордо кивает:
— Именно. Я думала, ты…
— Что я?! — рычу. — Раз уж люблю смотреть на звёзды, должен ночами играть в прятки? Ради Бога, Хейвен, хватит!
Она обхватывает себя руками, спасаясь от холода.
— Нет. Я хочу знать: зачем? Зачем вы это делаете? Это неправильно — так калечить людей. Это такие же студенты, как вы. Ты мудак. Мудак и жестокий придурок.
Я кусаю губу, чтобы не послать её в ответ. Молчу. Потому что это тупик. Кроссворд без подсказок: только пустые клеточки и ни одного слова.
— Ну? — давит она. — Нечего сказать в своё оправдание? Ни одного вменяемого мотива?
Я дёргаю плечами, хотя внутри всё кипит.
— Я не могу сказать, почему именно эти игры. Почему именно бои. Это не твоё дело, Хейвен. Как всегда.
Она взрывается горьким смешком и хлопает руками по бокам. Прядь волос хлещет её по лицу.
— Ну конечно. Ладно.
— Ты должна оставить нас в покое, — говорю я. — Перестать делать всё по-своему. Перестать вешаться на Аполлона. Перестать дружить с Гермесом. Перестать провоцировать Афину. И меня. Забудь о нашем существовании и живи дальше своей жизнью. Займись делами других, Хейвен, и оставь наши.
Она отшатывается, может, даже неосознанно. Я перегнул палку? Если да — она это умело прячет.
— Хорошо. Буду держаться подальше. Всё.
Я опешил. Ни за что не ожидал, что она послушается. Думал, упрётся. Видимо, мои игры потрясли её сильнее, чем я думал. Ну и пусть. Это её проблема.
— Отлично.
— Отлично.
Я сжимаю челюсти, она — кулаки. Ветер усиливается, деревья мечутся из стороны в сторону. Мы с Хейвен — два идиота, единственные во всём Йеле, кто стоит здесь, под шквалом, и устраивает дуэль взглядов.
Я откашливаюсь и стараюсь, чтобы голос звучал как можно холоднее:
— Тебе надо вернуться. Ты мёрзнешь.
— Я не мёрзну. — Но руки снова прижаты к груди.
— Мёрзнешь. Иди внутрь.
— А ты сам идиот в футболке, — огрызается она.
Мне бы улыбнуться от её прямоты, она меня забавляет. Но между нами уже нет… относительного мира.
— Хейвен!
Мы оборачиваемся одновременно. У дверей стоит один из тех мелких придурков, с которыми она вечно ошивается, вместе с братцем и тем поэтом-неудачником, что пишет вирши для Афины. Имя не знаю. Но он уже мчится к ней, с озабоченным видом.
— Где ты была? И что ты здесь делаешь? Сейчас же ливанёт, пошли!
Хейвен бросает на меня последний взгляд, прежде чем позволить обнять себя за плечи.
— Да, идём, Перси.
Перси. Дебильное имя. Но я рад за неё: хорошо хоть это не Лиам явился её спасать.
Глупо, но я продолжаю стоять под ветром, будто хочу доказать, что он меня не пробирает до костей. Хейвен оглядывается ещё раз; показывает вниз. Средний палец. И исчезает.
Я глубоко вдыхаю и собираю последние крохи терпения. Их мало.
Стоит мне развернуться, как замечаю фигуру у бокового входа. Стоит в тени и смотрит на меня. Давно?
Я щурюсь и делаю шаг, но силуэт сразу исчезает, скрывшись за дверью.
Плохое предчувствие. И почти уверен — не зря.
В конце концов, дождь и правда хлынул. Минут через пять после того, как я вернулся в здание, и не прекращался целый день. Может, кто-то там, наверху, решил смилостивиться и укрыл меня. А может, я несу чушь.
Десять вечера. Я снова выхожу в сад и стелю плед под деревом. Моросит. Натягиваю капюшон и опускаюсь на землю.
Вдыхаю глубоко, полной грудью. Всегда любил запах дождя. Да и сам дождь. Особенно — стоять под ним. Подставлять лицо и позволять ему смывать всё — мягко или яростно, всё равно. Пусть льёт, что есть силы.
Гермес смеётся, что это «типичное поведение четырнадцатилетней девчонки с Tumblr». Он не знает правды.
Когда я был ребёнком, только получил эту чёртову рану, верил: дождь меня исцелит. Родители заваливали нас книгами о мифах, о природе, о богах. Там говорилось: вода — источник жизни, способный лечить даже душу.
И каждый раз, когда шёл дождь, я выбегал на балкон и задирал голову. Дал ему заливать шрам, пока шея не затекала. Молился — кому угодно, лишь бы он исчез. Возвращался, вставал перед зеркалом, проверял. Каждый раз. Он никуда не делся. Но заживал. Постепенно. Когда-то всё было куда хуже.
И всё же дождь я полюбил. Полюбил подставлять ему кожу. Всю. Потому что он напоминает: я жив. Шрам остался, но боли больше нет.
Рядом бесшумно появляется фигура в капюшоне. Только шлёпанье ботинок по мокрой траве выдаёт её. Я сдвигаюсь, освобождая место. Афродита опускается рядом, обхватывает колени руками, кладёт на них подбородок.
Она не смотрит на меня.
— Ты не пришёл на ужин в кафетерий.
— Наблюдательная ты, Эфи.
— Терпеть не могу, когда ты так меня называешь, — бурчит она детским тоном.
Улыбаюсь.
— Врёшь. На самом деле тебе нравится.
Она вздыхает.
— Только не говори остальным. А то подхватят.
Я протягиваю мизинец. Она зацепляет его своим.
— Обещаю.
Пальцы остаются сцепленными. Дождь почти стих, но небо тяжёлое, серое, и солнца ждать не приходится.
— Я слышала про утро, — тихо говорит Афродита. — С Хейвен.
С трудом сглатываю.
— Мхм.
— Она не понимает. У нас есть свои причины. У тебя — свои.
— Афродита, я знаю. Мне плевать на её мнение. Пусть думает что угодно, но…
Она склоняет голову набок и смотрит с лукавством. Чёлка растрёпана, но ей всё равно идёт. Настолько красива, что затмит кого угодно, в любом состоянии.
— Но ты же Дива, как говорит Герм. И тебя бесит, когда тебя судят, не зная толком. Правда?
Попал в точку.
Я уверен, что причины наших игр куда… благороднее, чем может показаться со стороны. Знаем их только мы. Только мы пятеро братьев.
— Ты знаешь, трое, которых Афина уложила, вернутся в Йель? — спрашиваю.
Она пожимает плечами.
— Не знаем. Первый, Тайлер, нет. Я попросила папу пробить его — похоже, он отчислится. — Делает паузу. — Разве этого мало как доказательство, что твои игры справедливы? Хотя, конечно, самосуд не должен быть первым выбором.
Я убираю мизинец и беру её ладонь в свои, поглаживая.
— Ты в порядке?
Глаза Афродиты блестят, но не от печали. Я знаю — это слёзы облегчения и радости.
— Парень, который пытался изнасиловать трёх студенток в Йеле, больше сюда не вернётся и получил по полной от моей сестры. «В порядке» — слишком слабо сказано, Хайдес.
Я стискиваю зубы так, что чувствую боль.
— Какой же он кусок дерьма.
— Ага.
— Хотел бы, чтобы он продержался ещё немного, — признаюсь спустя несколько секунд. — Чтобы посмотреть, как он схватывает новые удары.
Афродита кивает и медленно склоняется ко мне. Кладёт голову мне на плечо — и я позволяю, хоть обычно проявления нежности меня раздражают. Она — единственное исключение. В детстве она иногда гладила мой шрам, потом поднимала глаза и с улыбкой говорила: «Какой ты красивый».
Мы сидим так несколько минут. Я даже позволяю себе закрыть глаза и вдохнуть запах мокрой травы, дождя и послушать барабан капель вокруг.
— Хейвен искала тебя в кафетерии. Всё не сводила глаз с нашего стола, — шепчет Афродита.
Я напрягаюсь.
— Может, смотрела на Аполлона.
— Не думаю.
Опять тишина.
Чувствую взгляд. Приоткрываю один глаз и наклоняю голову вниз. В меня впиваются голубые, как море, радужки.
— Хотелось бы увидеть, как она играет.
— Мне тоже, признаюсь, — бормочу. Было бы весело видеть, как она проигрывает — для смирения. Но и мысль о её победе меня здорово заводила.
— Но в играх Афины у неё не было бы шансов. Ты правильно сделал, что оттолкнул её.
Я обдумываю её слова несколько секунд. С ней можно делиться таким.
— Лучше уж никогда больше с ней не заговорить, чем видеть, как Хейвен играет с Афиной.