Осязаемая часть снов
Сын Гипноса и Ночи, Морфей, среди братьев-Онейров, — тот, кто придаёт снам форму. Миф рассказывает, что он касался спящих век пучком маков, даря иллюзию реальности.
Хайдес ушёл всего пару секунд назад, а я уже соскальзываю с кровати и бегу вслед, туда, где он исчез.
— Подожди! — окликаю слишком громко.
Он стоит спиной, на полпути между диваном и комнатой, которую уступил мне на эту ночь. Снимает рубашку, и я оказываюсь лицом к лицу с его спиной. Он не оборачивается:
— Чего ты ещё хочешь, Хейвен?
Я мгновенно жалею, что остановила его. Надо было остаться под одеялом, зажмуриться и приказать себе дотянуть до утра. А потом сбежать отсюда и юркнуть в свою кровать, пока Джек не заметил пропажу.
— Почему ты так добр ко мне? — спрашиваю. Я смачиваю губы. — Честно, не думаю, что заслужила. Я только и делала, что доводила тебя. Мы почти месяц игнорировали друг друга. И вот теперь ты отдаёшь мне свою постель, а сам идёшь на диван?
Он едва поворачивает голову. Две серые радужки гвоздят меня к месту.
— Ты хочешь сказать, что мне не стоило этого делать? — Он не даёт мне ответить; похоже, это риторика. — Мне следовало бы выставить тебя вон?
Я морщусь:
— Ну, это уже перебор.
Уголок его губ дёргается в улыбке.
— Тогда, может, просто скажешь спасибо и наконец пойдёшь спать?
Я почти говорю «да». Почти говорю «спасибо» и разворачиваюсь. Но что-то в его взгляде не даёт мне сдвинуться. Там — разочарование от мысли, что я и вправду поставлю точку и уйду в его комнату. Точно так же, как я жду от него крошечного знака, что он на самом деле не хочет, чтобы я уходила.
Новая эмоция накрывает меня с такой силой, что перехватывает дыхание, а сердце бахает в такт тиканью часов за моей спиной. Эта эмоция и толкает меня шагнуть к Хайдесу — осторожно, ставя ногу за ногой, будто я ребёнок, который только научился ходить и боится шлёпнуться лицом вниз.
Хайдес скользит взглядом по моим ногам, поднимается выше — по корпусу — и останавливается на лице.
Когда я подхожу на минимально допустимую близость, рубашка выскальзывает у него из рук и падает на пол.
Я даже не пытаюсь бороться с собой. Смотрю на его грудь без тени стеснения. И хотя выразительные мускулы и выточенный пресс мгновенно будят моё нездоровое любопытство, шрам, который тянется с лица дальше по телу, крадёт всё внимание.
Он спускается от шеи, бледнеет на уровне груди, но снова проступает, резче, вдоль рёбер, по боку. Исчезает под поясом, и я не знаю, продолжается ли дальше.
— Хочешь посмотреть, докуда тянется шрам? — хрипло шепчет Хайдес.
Длинная дрожь пробегает по позвоночнику. Надо сказать «нет». Нет, спасибо, спокойной ночи. И уйти в комнату.
— Да.
Хайдеса это не удивляет — в отличие от меня, которая лихорадочно вспоминает все ругательства, чтобы обрушить их на собственную голову.
Но по-настоящему меня шокируют его руки: они ложатся на пояс брюк. Он расстёгивает чёрную пуговицу и одним резким движением тянет молнию вниз.
— Хайдес, я…
— Нет, — перебивает он. — Смотри.
Он освобождается от последней вещи на себе. Теперь Хайдес Лайвли во весь свой метр девяносто стоит передо мной — только в чёрных боксерах.
Шрам и правда рассекает всё тело. На бедре он становится глубже, словно борозда, вырезанная на коже. Идёт рвано, доходит до икры и тыльной стороны стопы.
— Ну? — спрашивает он, и в голосе звенит лёгкое напряжение.
Я смотрю ему в глаза. Ему страшно, что я подумаю. Страшно моей реакции. Будто я могу ужаснуться и сбежать. Я с трудом сглатываю и говорю первое, что приходит в голову:
— Похоже, я ошибалась. Твои ноги вовсе не такие уж плохие.
Напряжение немного спадает, он даже усмехается — и тут же стирает улыбку. Снова становится серьёзен, тянется ко мне, охватывает пальцами мой запястье и кладёт мою ладонь себе на живот — между грудью и пупком.
— Потрогай её, Хейвен.
На миг мне кажется, что я ослышалась.
— Потрогать?
Зрачки у него блестят.
— Потрогай мой шрам, Хейвен. — Он отпускает, давая понять: если хочу — могу. Это мой выбор.
Я не двигаю ладонь ни на миллиметр. С первой встречи я до безумия хотела коснуться этого шрама. Не знаю почему. И теперь…
Я шумно, глубоко вдыхаю. Он замечает, но тактично молчит. Сдвигаю ладонь в сторону, пока под подушечками пальцев не проступает неровная, перетянутая кожа. Он вздрагивает от моего касания, и я прячу улыбку. Мне не смешно — мне легче. Потому что колени ватные, и я не уверена, что устою ещё долго.
Дохожу до края боксёров — и замираю. Воздух становится таким густым, что я готова отпрянуть и дать дёру, чтобы потом до конца жизни стыдиться того, что сделала.
Вместо этого Хайдес хватает меня за бёдра и резко отталкивает назад — мы снова в его комнате; спина врезается в стену, и он уже прижимается ко мне. Он дышит так, будто только что пробежал марафон. Наклоняет голову к моей; пряди падают на глаза, закрывая их наполовину. Я поддеваю одну дрожащим указательным — чистый рефлекс. Смотрю на него, не в силах сделать что-то ещё.
— Мы думаем об одном и том же, я знаю, — шепчу с трудом.
Он хмурит брови:
— Я думаю, не ударил ли тебя, швырнув к стене. А ты?
У меня вырывается слабый смешок:
— Ладно, не об одном и том же.
Его губы приближаются к моему уху. Он водит по мочке несколько долгих секунд, и у меня закатываются глаза от нелепого, но сладкого удовольствия, которое даёт такой пустяковый жест.
— О чём ты думаешь, Хейвен?
— Я хочу, чтобы ты тоже коснулся меня. Так же, как я — тебя.
Я понимаю, что голова у меня впервые опустела, только когда слова уже повисают, между нами. И не ясно: выставила ли я себя полной идиоткой или он вот-вот исполнит моё желание.
В его голосе нет ни капли колебания:
— Но у тебя нет шрамов, которые можно гладить.
— Знаю.
— Тогда придётся трогать каждый сантиметр твоего тела. — Его ладони скользят под мою футболку, вдоль обнажённой спины.
Я срываюсь на сдавленный вздох, совсем не стесняясь.
— Хайдес.
— На тебе нет белья, Хейвен, — шепчет он в ухо, нарочито развратно. — Проверим, то же самое и под джинсами?
Вспышка жара накрывает каждую клеточку моего тела. Ещё час назад я задыхалась от паники, теперь — потому что воздуха мало по другой причине.
— Там есть, — выдыхаю.
Руки Хайдеса сползают на мой живот.
— Тогда его нужно снять. — Его пальцы забираются мне в джинсы, касаются резинки трусиков и дёргают её…
Я взлетаю на кровати, как пружина, и зажимаю рот, чтобы не выкрикнуть что-то постыдное. Несколько секунд требуется, чтобы сфокусироваться. Вокруг уже не сумрак, как когда я ложилась. В окно просачиваются первые утренние лучи — бледные, затуманенные.
Я ощупываю себя. Грудь. Бёдра. Я одета. Я одна. В комнате Хайдеса. В его кровати. Только я. Его рядом нет. Я не ходила за ним после того, как он оставил меня здесь. Я не прикасалась к его шраму. Он не прижимал меня к стене горячим телом и…
Чёрт.
Я только что увидела полуэротический сон про Хайдеса?
Осознание добивает окончательно. Лоб в испарине, сердце колотится.
Нужно успокоиться. Лечь, подышать по-йоговски и выстроить мысли и гормоны в колонну «по одному». Пять утра. До шести я уйду. Всё станет на круги своя.
Сны — это всего лишь сны, правда? Фрейд говорил, что они — несбывшиеся желания, но, как по мне, Фрейд был ещё тот мудак. И потом: если сны — это желания, тогда почему Ньют видит во сне, как за ним гонится Джордж Клуни? Могу поручиться, это точно не его тайная фантазия. Ну, по крайней мере, надеюсь.
В горле пересохло. Я поворачиваюсь к тумбочке, надеясь, что Хайдес из тех, кто держит воду у кровати. Нет.
Мой взгляд падает на цифры на электронных часах. Смогу ли я тихо стащить воду у братьев Яблока? Вряд ли. Но это уже проблемы Хайдеса — он сам меня тут оставил.
Выхожу из его комнаты и на цыпочках иду к прихожей. Слева — маленькая кухонька, и я сразу замечаю огромную бутылку.
Но, прежде чем дойти, поворачиваю голову к дивану. И едва не захлёбываюсь смехом, зажимая рот обеими руками.
Хайдес спит вповалку. Нога свисает на пол, рука закинута за голову и болтается с подлокотника. Рот приоткрыт, он слегка похрапывает.
На нём только чёрные боксёры. Ну что ж, цвет белья я во сне угадала.
Я наливаю стакан воды и залпом его выпиваю. Жажда не унимается, поэтому наливаю второй и решаю растянуть удовольствие. Подхожу к дивану и опускаюсь на колени напротив его лица.
— Ты и сам пускаешь слюни во сне, — шепчу тихо. От уголка розовых губ тянется дорожка. — И храпишь, — добавляю.
Я смотрю на него, потягивая воду. Проснувшись, он старается казаться холодным и отстранённым. Но выходит плохо, почти всегда. А во сне он — само спокойствие и нелепое умиротворение. Я тяну палец и дотрагиваюсь до кончика его носа. Тут же отдёргиваю руку, расплескав часть воды на пол.
Не успеваю себя выругать — делаю это снова. Теперь касаюсь шрама. Веду пальцами вниз, к подбородку; на шее он тоньше, но ниже, к животу, становится снова грубым. И в моём сне, и в реальности шрам пролегает по одним и тем же линиям.
Скольжу пальцами по его боку. Кожа жаркая, так что я боюсь разбудить его прикосновением холодных рук.
Я отдёргиваю ладонь и допиваю воду. Что, чёрт возьми, я делаю?
Поднимаюсь. Усмехаюсь тихо, когда Хайдес во сне мотает головой и что-то бормочет. Но, разворачиваясь, замираю: пол уходит из-под ног.
Аполлон стоит в нескольких метрах, в спортивных штанах и футболке, подчеркивающей смуглые, сильные руки.
Длинные волосы обрамляют совершенное лицо, омрачённое выражением где-то между насмешкой и недоумением.
— Привет, — здороваюсь.
Он переводит взгляд с меня на Хайдеса, потом на стакан. Подходит молча, берёт его у меня из рук, аккуратно ставит рядом с бутылкой на шкафчик и поворачивается ко мне.
Мы молчим. Тиканье настенных часов давит на уши. Не пойму, собирается он говорить или просто хочет выгнать меня тишиной.
Я кашляю.
— Я просто хотела попить. Надеюсь, это не проблема.
— Это всего лишь вода, — отвечает он. — Бери, что нужно.
— Спасибо.
Опять тишина. Я громко выдыхаю и направляюсь обратно в комнату Хайдеса. Но тут Аполлон вновь подаёт голос:
— Хейвен.
Я оборачиваюсь. Он устроился на подлокотнике дивана, рядом со ступнёй Хайдеса. Указывает на кресло перед собой.
Я сажусь и жду.
— Зачем ты здесь? — спрашивает он.
— Хайдес пригласил. — Я гляжу на самого Хайдеса: он всё так же в мире снов, не подозревая, что рядом идёт разговор.
Аполлон поджимает губы.
— Да, но зачем?
— Без особой причины, — отмахиваюсь. Последнее, чего я хочу, — рассказывать про то, что случилось в планетарии. Одно воспоминание вызывает в горле ту же хватку, что и чужая рука на капюшоне.
Он подаётся вперёд, сверля меня зелёными глазами:
— Хейвен?
Я срываюсь на тяжёлый выдох. Пересказываю в общих чертах про неизвестного, который на меня напал, про то, как я была в полной панике и даже не смогла сказать Хайдесу, где моя комната.
Аполлон слушает молча, хмурит лоб, глаза сужаются, зелень в них почти гаснет. Исчезает его обычная ровность и спокойствие.
Когда я заканчиваю, он молчит. Его грудь ходит всё быстрее. И он бормочет то, чего я меньше всего ждала — возможно, даже себе под нос:
— Какой же ублюдок… кто бы это ни был. Хейвен, тебе нужно в полицию кампуса. Одевайся, я провожу тебя. Сейчас же.
Его жёсткость поражает меня — так же, как поза и руки, стиснутые в кулаки под подбородком.
— С какой стати тебе до этого дело? Ты же ясно дал понять, в кафетерии, что я тебе безразлична.
Его глаза молнией врезаются в мои.
— Так и есть. Но никто не заслуживает того, что с тобой сделали. Потом обсудим и найдём решение.
Я скрещиваю руки на груди, не желая отступать:
— Повторяю: почему тебе не всё равно? Нам нечего обсуждать.
Я его раздражаю — очевидно. И всё же он замечает, как я стараюсь держаться отстранённо. Чего ещё утром у меня не получалось. Не понимаю, что именно так тянет меня к Аполлону: то ли банальная эстетика, то ли он действительно тот самый парень, что сорвал игры братьев, чтобы меня не раздели, как червя. А может, всё вместе.
Он прячет лицо в ладонях, и каштановые пряди опускаются, между нами, занавесом. Рядом на диване Хайдес издаёт низкое ворчание. Аполлон берёт себя в руки, несколько секунд фокусирует на мне взгляд:
— Тебе лучше сейчас? Должно быть, ты здорово перепугалась.
— Да. Уже лучше.
Аполлон вздыхает — больше похоже на раздражённый выдох:
— Знаю, то, что я сказал в кафетерии, было… не лучшим. Но сейчас я говорю серьёзно. Мне жаль. И я хочу знать, кто к тебе приставал, чтобы…
Я заставляю себя отвезти взгляд:
— Ладно, Аполлон. Спасибо.
Определённо не жду, что он вскочит и процедит сквозь зубы:
— Ты же ничего не понимаешь, Хейвен, — с такой злостью, какой я от него не слышала.
Он идёт к кухоньке, и одновременно вваливается Гермес. Голый, как водится. Громко зевает, тянется, запрокидывая руки и вращая шеей. Начинает чесать зад, сонно оглядывается. Когда взгляд натыкается на меня, он вытаращивает глаза.
— Хейвен? — восклицает, и Хайдес шевелится на диване.
Я поднимаю руку:
— Эй. Как ты?
— Стою. А ты?
— Сижу.
Мы переглядываемся и улыбаемся сообщники.
Потом голубые глазки Гермеса по очереди щёлкают между Аполлоном и Хайдесом:
— С кем из двоих ты переспала?
Фигура Аполлона напрягается так резко, что Гермес взрывается хохотом, подтверждая: не показалось. Он хлопает брату по спине:
— Я же знаю, что не ты, братишка, спокойно. После Виол…
Аполлон так двигает локтем, что Гермес складывается пополам.
— Заткнись, чёрт, — шипит он.
Не знаю, понимают ли эти ребята, что как бы тихо они ни шептали, комнаты Йеля маленькие. И сейчас пять тридцать утра, муха не пролетит — мне слышно каждое слово.
Два проснувшихся Лайвли уходят в свой приватный диалог. Из уважения я «убавляю звук» и опускаюсь на колени перед Хайдесом. Тяну руку к его лицу — разбудить, — но пальцы со щелчком обхватывают моё запястье. Серые радужки впиваются в меня.
— Что ты задумала, Хейвен? — хрипит Хайдес заспанным голосом. Он низкий, грубоватый — и тут же вспоминается сон. Особенно то, как он велел мне трогать его.
Я лепечу что-то невнятное.
Лоб Хайдеса морщится, он приподнимается:
— Ты покраснела. И заикаешься. Что случилось?
Я высвобождаюсь и отступаю, оседая на пол рядом с креслом:
— Ничего. С пробуждением. Ты тоже во сне пускаешь слюни и храпишь, идиот.
Он на миг улыбается. Указывает на меня:
— Повторю вопрос: чего ты такая стеснительная? Где та девчонка, что меня посылает и показывает мне грудь?
Я закатываю глаза:
— Пожалуйста, заткнись.
Он глухо хихикает, и я тяну пару секунд, прежде чем снова на него взглянуть. Спор он оставил — и я за это благодарна. Теперь он сидит на диване, проводит руками по волосам. Тянется — но грациознее, чем брат. Сгребает одежду с тумбы позади и одевается за несколько мгновений.
Его ладонь, раскрытая вверх, возникает в поле зрения:
— Пошли. Тебе бы вернуться в свою комнату, пока никто не заметил, что ты там не ночевала.
Я киваю и принимаю помощь. Хайдес рывком ставит меня на ноги — и я отскакиваю прямо в его пресс. Он хватает меня за талию, чтобы я не завалилась назад. Хихикает себе под нос, развлекается моей сегодняшней неуклюжестью.
Он прав. Хватит. Это был всего лишь сон. Он не должен влиять на то, как я с ним обращаюсь.
— Тебе лучше этим утром? — уточняет он, подводя меня к двери. Но вместо того чтобы открыть, опирается на неё, скрестив руки, и оглядывает меня придирчиво. Будто высматривает мельчайший знак, что со мной что-то не так.
— Да. Спасибо за приют. — Я заглядываю ему за плечо. Гермес и Аполлон стоят бок о бок, варят кофе и делают вид, что не слушают.
Хайдес выгибает бровь:
— Пожалуйста.
Его взгляд не отлипает от меня. И я не понимаю, к чему это.
— Можно узнать, какого чёрта ты пялишься? — взрываюсь.
Он прикусывает губу — и весёлость, и раздражение одновременно. Две эмоции, которые я стабильно в нём вызываю.
— Вот она — та Хейвен, которую я знаю.
Я опускаю голову и тянусь к ручке:
— Тогда я пойду, а Аполлон проводит меня в полицию кампуса — расскажу, как положено, что произошло.
Во второй раз за несколько минут Хайдес перехватывает мою руку и поднимает её, близко к своему лицу. Что-то новое вспыхивает в его взгляде.
— Я отвезу тебя сам. И да, я тебя слышал, — шепчет.
Я прокручиваю это в голове, будто смысл может измениться:
— Ты слышал меня?
Он приближается, не отпуская. Склоняет голову, и кончики наших носов соприкасаются.
— Сегодня утром. Ты трогала мой шрам.
Я с трудом сглатываю. Значит, он не спал? Или просто безумно хорошо притворяется? Я бросаю взгляд на Гермеса и Аполлона. У Гермеса кофеварка зависла в воздухе, глаза круглые. Аполлон хмурит брови и поддёргивает снизу кофеварку ладонью, помогая брату донести её до губ.
Хайдес возвращает меня к себе лёгким касанием подбородка. Даже когда я снова гляжу на него, он не отступает. Большим пальцем упирается мне в подбородок, а указательный ведёт к линии челюсти.
— Ты это себе приснилось, — нахожу в себе смелость сказать. И даже если бы это было не так, звучала бы я всё равно неубедительно.
Его широкий грудной клетке в серой футболке вздрагивает от смешка.
— Хейвен, я могу прямо сейчас повторить весь маршрут, который ты проделала рукой по моему телу. Хочешь? Хочешь, я докажу, что помню наизусть, где именно ты меня трогала?
Аполлон откашливается:
— Ради всего святого, идите хотя бы в комнату. Мы тут завтракаем.
Гермес, похоже, думает иначе. Обходит нас и садится на диван, скрестив ноги с кофейником в руках.
— Нет-нет, я хочу это видеть. Давайте, начинайте.
Хайдес их будто не замечает. По крайней мере, так мне кажется в первый момент. Он распахивает дверь комнаты и выталкивает меня в коридор, сам выходит следом. Прижимает меня к стене и снова берёт лицо в ладони.
— Ну что, Хейвен?
Я не знаю, что сказать. Смешно: сон, который я видела ночью, вот-вот сбудется. И страшно: мне хочется узнать, что будет, если позволю Хайдесу прикоснуться ко мне.
— Хейвен, — зовёт он снова, нетерпеливо. — Если ты не скажешь «да», я не пошевельну пальцем. Но если не скажешь «нет», я останусь и буду ждать.
Я не хочу сказать «да». Но я хочу сказать «да». Но я не хочу, чтобы пришлось это произнести. Самый хитрый выход — отрицать.
— Говорю в последний раз: я не трогала тебя, пока ты спал. Может, это ты видел со мной эротический сон.
Какая же у меня наглая рожа. Даже смешно становится.
— Что-то мне подсказывает, что эротический сон видела именно ты, — тянет он с такой интонацией, что у меня бегут мурашки. — И теперь пытаешься свалить его на меня, а сама едва сдерживаешь желание сбежать от смущения.
Выигрышной эту партию точно не назовёшь. Я проверяю, нет ли кого-то в коридоре. Но ещё не шесть утра, вокруг тишина. Я поднимаю подбородок, насколько могу гордо:
— Ну так покажи, где я тебя якобы трогала. Давай. Может, память вернётся.
Если я его и удивила, то он не подаёт виду. Усмехается. Потом большим пальцем гладит мою щёку и скользит вниз, к боку, откуда начинается шрам. Несколько раз проводит, приковав мой взгляд так, что я не могу отвернуться. Ведёт пальцами по линии челюсти, потом обхватывает шею. Я выдыхаю сдавленно. Он улыбается.
— Ты коснулась моей челюсти, — говорит тихо. — Потом пошла по шее, там, где шрам еле заметен. И дальше — к груди.
Он останавливает руку у моего верха, нарочно не касаясь груди. Обходит её с умением и ложит ладонь сбоку, на рёбра.
— Только ты делала это без одежды, между нами.
Я понимаю, что он имеет в виду. Его ладонь скользит под мою худи, и тепло пальцев по голой коже сбивает нас обоих. Но он приходит в себя первым, приближается. Его движения становятся размеренными, вверх-вниз, и каждая клеточка моего тела вот-вот взорвётся от той искры, что разгорается, между нами.
Есть в его прикосновениях что-то большее, чем в любом сексе или поцелуе, что у меня когда-либо были. Это пугает. Как вообще может быть настолько сильно?
— Ну что, Хейвен? — шепчет он, не останавливаясь. — Теперь помнишь, как обследовала моё тело?
— Да. Это я, — признаюсь.
Хайдес довольно усмехается и убирает руку. Исправляет мою одежду: подтягивает худи, поправляет капюшон за спиной, поднимает молнию до горла.
— Отлично. Побеждать всегда приятно, правда?
Я фыркаю. На деле — пытаюсь спрятать сбившееся дыхание и растерянность.
— Поздравляю. Но ты ничего не выиграл.
Он отступает — и это расстояние тут же бесит меня.
— Я выиграл в тот момент, когда коснулся твоего лица, а ты задержала дыхание.
— Может, ты просто воняешь и сам этого не замечаешь.
Он смотрит невозмутимо. А потом запрокидывает голову и хохочет во весь голос. Без удержу. Будто не почти шесть утра, и мы не в общежитии. Но тут же собирается и хлопает меня по затылку, как собаку.
— Пошли, Персефона. Я тебя провожу.
Я не возражаю. Поняла, что сегодня любое слово обернётся позором. Не мой день. Поэтому иду рядом с ним молча, позволяя быть моим телохранителем, пока мы бродим пустыми коридорами Йеля, сперва к офису университетской охраны, потом к моей комнате.
Каждый раз, когда он меня обгоняет своим широким шагом, ждёт и снова подстраивается. Несколько раз я ловлю его взгляд на своих ногах — будто он пытается копировать мою походку. У меня даже вырывается смешок, который сразу становится поводом для его вопроса. Я не отвечаю. Если скажу, что заметила, он откажется, как звезда с короной.
— Вот она. Вон там, — говорю, останавливаясь за три двери до своей. — Дальше не нужно…
Он хватает меня за локоть.
— Идём.
— Хайдес…
Он собирается ответить, но вдруг ослабляет хватку. Замирает, уставившись вперёд. Я открываю рот, чтобы спросить, что такое, но он опережает. Кивает.
Я перевожу взгляд на дверь своей комнаты. На тёмном дереве — номер. Потом — на коврик, который Джек положила в первый день. Бежевый. Цвет настолько светлый, что не сразу замечаешь стеклянную фигурку, стоящую сверху.
Шахматная королева.
Официальное приглашение принять участие в играх Афины Лайвли.