Правильная дверь
Загадки стары, как сама история человечества. Греки тоже их любили: они были и развлечением, и поводом для размышлений. Одна из самых известных в классической мифологии — загадка, которую Сфинкс задавал тем, кто проходил по дороге к Фивам: какое животное утром ходит на четырёх ногах, днём — на двух, а вечером — на трёх?
Каждый раз, когда дверь кафетерия распахивается, я дёргаю головой в ту сторону. И каждый раз разочаровываюсь. Потому что уже час, как я жду, чтобы вошли братья Яблока, но их всё нет. С таким успехом я скоро начну узнавать всех студентов Йеля.
Лиам с силой отпускает стакан с фраппе, и стекло гулко ударяется о деревянную поверхность стола.
— Вы издеваетесь? В каком смысле Афина — лесбиянка?
Джек, сидящая напротив нас с вечным скучающим видом и растрёпанными волосами, зевает.
— Лиам, можно скажу? Ты, наверное, единственный в Йеле, кто этого не знал.
Перси кивает, но смотрит на меня.
— Я тоже всё время думал, зачем ты продолжаешь к ней подкатывать. Сначала решил, что тебе смертельно скучно. Потом, что ты не знаешь значения слова «гомосексуальность».
Лиам теребит розовую трубочку.
— А вы уверены? Я её никогда не видел с…
— О, да ладно! — взрывается Джек. — Осенью она постоянно крутилась с той девчонкой с последнего курса медицины. С рыжими волосами, помнишь? Кристал. Афина никогда и не скрывала, что она лесбиянка. Она ещё и организовывала акции за права ЛГБТ-сообщества.
— Я думал, они просто хорошие подруги, — защищается Лиам. — Или кузины, не знаю.
— Они целовались при всех, — вздыхает Перси.
Лиам открывает рот, чтобы возразить, но тут же отмахивается рукой.
— Даже не буду пытаться. Больше оправданий нет.
Всё это довольно забавно. Особенно учитывая, что я совсем не уверена, будто эта новость реально остановит Лиама в его «кампании по завоеванию». Интересно, что он вообще находит в Афине? Ну да, она очень красивая, необычной, почти нереальной красоты. Но при этом она ещё и первостатейная стерва с очевидными проблемами нарциссизма и эгоцентризма. Пусть она больше меня не трогает, я уверена: стоит мне заговорить с ней — и она вцепится мне в горло. И хотя иногда так и чешутся руки залепить ей пощёчину, я предпочитаю делать вид, что её не существует.
Дверь кафетерия снова распахивается. Я вздрагиваю и снова сутулюсь, заметив, что это всего лишь две незнакомые девушки. В конце концов, уже девять вечера. Они должны были прилететь утром. Где они? Где он?
— Кого-то ждёшь? — шепчет слишком близкий голос.
Перси наклонился ко мне. Его тёплые глаза смотрят с какой-то странной искоркой. Я отодвигаюсь, смущённая, и это почему-то его забавляет. Странная реакция для него.
— Нет, никого.
Если бы Усама бен Ладен прочитал речь о мире, она прозвучала бы убедительнее, чем моя ложь.
Правда в том, что Перси прекрасно знает, кого я жду. Спрашивает это только затем, чтобы заставить меня сказать вслух. Зачем? Почему меня вечно нужно испытывать?
— Ребята, я правда не знаю, как переживу это горе, — начинает Лиам трагическим тоном. Он так и не вернулся к фраппе. — Я даже использовал приложение, чтобы совместить своё лицо с лицом Афины и посмотреть, какие у нас будут дети. Ну, да, им бы досталась моя искривлённая перегородка, но они всё равно были бы симпатичными.
Джек, свернувшись калачиком и уперев подошвы своих Converse в диванчик, пожимает плечами.
— Лиам, ну и что? Она тебе правда так сильно нравилась? По-моему, Афина — безумная стерва.
Но Лиам её уже не слушает.
— Это был удар грома среди ясного неба на бескрайней равнине, — бормочет он. — Ужасный раскат, который спугнул коров с пастбища и заставил их броситься наутёк. Ну да, они, может, и получили свободу от пастуха, который дёргает за вымя слишком рьяно, но…
Я, Джек и Перси переглядываемся, пока Лиам продолжает нести какую-то околесицу. Он размахивает руками так бурно, что фраппе выплёскивается и оставляет бурое пятно прямо посреди стола.
— В общем, — вздыхает он, — это очередное испытание, которое судьба подкинула мне. У меня тяжёлая жизнь.
Я поднимаю бровь.
— Лиам, твоя жизнь была бы тяжёлой даже если бы ты был парковой скамейкой. Смирись уже.
Джек и Перси разражаются смехом. Лиам делает обиженное лицо, но не удерживается и сам хмыкает. Джек обнимает его за плечи — слишком по-дружески для их стандартных отношений, но иногда он это заслуживает. Хотя после последних пяти минут его «драмы» мне самой захотелось попросить себе лоботомию.
Надо мной нависает тень. И, прежде чем я поднимаю голову, Ньют садится рядом. От него пахнет свежестью, кончики волос ещё влажные. Он ставит на стол тарелку с куском торта, будто ничего не случилось.
— Всем привет.
— Привет, братик, — делаю ударение на последнем слове.
Наши глаза встречаются. И я понимаю: он всё ещё злится на меня из-за поездки в Грецию. Возможно, даже до сих пор не простил за тот стриптиз в театре. Но это неважно. Потому что, когда ни один из нас не отводит взгляд, через несколько секунд всё забывается. С Ньютом всегда так.
Я улыбаюсь.
— Видишь? Жива.
Он фыркает и отрезает кусок торта. Жует жадно, слишком увлечённый едой, чтобы тут же начать читать мне нотации.
— Тут нечему радоваться, Хейвен. Я всё ещё зол на тебя. За всё. Не думал, что учёба в одном универе обернётся для меня таким стрессом.
Я хватаю край тарелки и тяну к себе, вырываю у него вилку и нагло заглатываю огромный кусок. Ньют отбирает обратно, но дело сделано. Я улыбаюсь с набитым ртом, пока тёплый сладкий вкус тает у меня во рту. Он делает вид, что раздражён, но в итоге сдаётся и тоже усмехается.
Джек и остальные смотрят на нас с облегчением. Думаю, дело не в том, что «два родственника с трагичным прошлым наконец-то помирились», а просто в том, что им не придётся слушать очередную ссору.
— Пообещай мне, что после этой поездки в Грецию всё закончится, — продолжает Ньют, указывая на меня вилкой. — Обещай, что никаких безумств больше не будет.
Я раскрываю рот. Сейчас был бы идеальный момент признаться, что через неделю мне снова придётся туда лететь — на боксерский поединок с Хайдесом. Или же настало время угробить брата прямо на месте?
Источник всех моих проблем — он же то, что меня спасает. Потому что в кафетерий входит весь клан Лайвли. Афина идёт впереди, с волосами, стянутыми в хвост, и огромными глазами, которые настороженно скользят по сторонам. Она ест зелёное яблоко. За ней — Гермес и Афродита: шутят и смеются, в резком контрасте с мрачной аурой, которая сегодня словно окутывает братьев Яблока. Аполлон уставился себе под ноги, волосы растрёпаны сильнее обычного. Он натыкается на спинку стула за их привычным столиком и опускается на место. Делает всё, чтобы не встретиться со мной взглядом. Или это я уже слишком накручиваю?
А его я оставляю на потом. Как оставляешь на конец самое вкусное.
И когда мои глаза жадно, отчаянно находят лицо Хайдеса, сердце делает кульбит. Будто хочет вырваться из груди и со всего размаху врезаться в него. Это жалко. Это нелепо. И я ничего не могу с этим поделать.
Стоит только оглядеть его фигуру — и я понимаю, что что-то не так. Он выглядит злым. Или просто в дурном настроении. Я пытаюсь поймать его взгляд, но, когда серые глаза всё же случайно натыкаются на меня, он тут же хмурится и делает вид, что не заметил.
Я замираю. Нет, этого только что не произошло. Я ошиблась. Сейчас он обернётся, состроит привычную рожицу — будто я его достаю, — и глаза при этом всё равно будут светиться, выдавая его с головой.
Аполлон поднимается, и Хайдес следует за ним через несколько секунд. Они идут к стойке, и я не могу решить, кто из них двигается грациознее. На Аполлоне рубашка расстёгнута почти до пупка, тонкая ткань разлетается при каждом шаге, мелькает темная татуированная кожа. С шеи свисает длинная цепочка с крестом.
Они останавливаются в очереди за четвёркой студентов. Ещё прежде, чем я успеваю приказать себе сидеть смирно, уже киваю Ньюту, чтобы пропустил меня. Он молча отодвигается — наверное, слишком устал, чтобы меня пилить.
Я не свожу глаз с Хайдеса, пока иду к нему. Он сразу это замечает. Я готова поклясться, что прекрасно видел, как Ньют меня пропустил. Но он не отвечает на мой взгляд. Стоит прямо, руки в карманах, глаза в витрине с едой.
— Привет, — говорю им обоим.
Аполлон обводит меня взглядом. Несмотря на мрачность, улыбается:
— Привет.
Я жду, что и Хайдес меня поприветствует, но он молчит. Его губы сомкнуты. Я подхожу ближе, складываю руки на груди.
— Это я стала невидимой или ты стал глухим и хамом? — срываюсь.
Хайдес смотрит на меня краем глаза, пожимает плечами.
— Привет, Хейвен. Какой новый способ довести меня ты придумала сегодня?
Ладно. Я и не ждала, что он побежит ко мне в замедленной съёмке, как в кино, и мы рухнем в объятия, а мир замрёт от созерцания нашей любви… Но это ведь уж слишком противоположный вариант?
Я делаю вид, что всё в порядке. Может, он просто шутит.
— Ты что, в плохом настроении? Маска для волос с кокосовым маслом закончилась?
Он прищуривается.
— Во-первых, я не пользуюсь кокосовым. Только аргановым. А во-вторых, настроение у меня нормальное. Просто твой брат смотрит так, будто хочет подвесить меня под потолком, так что, может, тебе лучше вернуться к нему.
Хайдес делает шаг вперёд, отворачиваясь от меня. Я смотрю на его широкую спину в тягостной тишине. Он только что послал меня. Как будто я — обычная студентка, пристающая с болтовнёй.
Аполлон кусает губу, явно жалея меня. Я его игнорирую и стучу Хайдесу по плечу.
Он разворачивается, уже закатив глаза.
— Что ещё, Коэн?
От того, что он зовёт меня по фамилии, руки прямо чешутся. Хуже, чем когда после мороза попадаешь в тепло и кожу сводит крапивница.
— Серьёзно? Теперь ты зовёшь меня по фамилии?
Он молчит.
— Мы занимались сексом в твоей комнате, на пляже и в твоей ванне, всего каких-то двенадцать часов назад— а теперь ты называешь меня по фамилии и даже не удосуживаешься сказать «привет»? — взрываюсь, может, слишком громко.
Аполлон побледнел. Его губы цвета вишни сложились в ошеломлённое «о».
Хайдес сжимает челюсть. Медлит.
— Это было всего лишь секс. Не вижу, при чём тут…
Аполлон сразу делает шаг вперёд, вставая между мной и братом. Он, видимо, понял, что первое, что я хочу сделать, — это кинуться и придушить Хайдеса голыми руками.
— Аполлон, отойди, — шиплю.
— Хейвен…
— Замолчите оба, — одёргивает нас Хайдес. — Не время устраивать цирк в кафетерии. На нас и так все пялятся.
Это правда. Но мне всё равно. Пусть смотрят, пока я ору, что прошлой ночью он стоял на коленях между моих бёдер, а теперь отворачивается, как последний угрюмый мудак.
Хайдес подходит к витрине с фруктами и десертами. Аполлон тут же заслоняет меня и кладёт руки мне на плечи. Наклоняется, как взрослый, разговаривающий с ребёнком:
— Вернись к своим друзьям. Поверь мне.
— Почему он так себя ведёт? — шепчу. А потом решаю, что хочу, чтобы Хайдес услышал каждое моё слово. И ещё как должен услышать. — Я не собираюсь его оставлять. Не пока он не скажет, что за хрень с ним происходит и почему он не может даже посмотреть мне в глаза или поздороваться. Ещё вчера утром он умолял меня остаться с ним и не садиться в самолёт в полдень. Верно, Хайдес?
Он каменеет и молчит.
— Я с тобой разговариваю. Или твое имя ты слышишь только когда я кричу его у тебя в спальне?..
Одним резким движением Хайдес разворачивается и в два шага оказывается рядом. Его пальцы сжимают мой предплечье, и он склоняется так близко, что наши носы на миг соприкасаются.
— Замолчи, Хейвен, — рычит он, как зверь.
— Скажи, в чём твоя проблема.
Он тяжело выдыхает.
— Моя проблема в том, что я не хочу тебя слушать. Уходи.
— Нет.
— Хейвен.
— Хай…
Грубое проклятие обрывает меня, прежде чем я договорю его имя целиком. И вдруг мои ноги больше не касаются пола. Хайдес легко закидывает меня на плечо и несёт к выходу из кафетерия. Бурчит ругательства и непристойности, будто я самое невыносимое существо на планете.
Он ставит меня на ноги в коридоре. Ни души. И, чтобы он не успел на меня наехать, я опережаю его. Впиваюсь указательным пальцем в его грудь и давлю, прижимая к стене. Хайдес позволяет — ему бы хватило крошечного усилия, чтобы меня отодвинуть.
— Что, блядь, с тобой сегодня? — спрашиваю в который раз. — И мне нужен чёткий ответ.
Он смотрит на меня вечность. Если я злилась минуту назад, то теперь киплю. Он смачивает нижнюю губу.
— Хейвен, когда мы только начали общаться, что ты думала, как всё выйдет?
Вопрос выбивает меня из колеи. Я не знаю, что сказать.
— Ты думала, мы влюбимся? Что я превращусь в романтика, буду нянчиться с тобой и дарить букеты? Верила, что это сработает? — продолжает он.
— Я…
— Это был всего лишь секс, — повторяет. Если в первый раз это ещё не больно ударило, то сейчас я чувствую тоненькую трещину в сердце. — Повторить в третий? Или сможешь понять сама?
Я смеюсь. Истерически — как раз по тому, что я чувствую.
— Неправда. Ты боишься глубины того, что, между нами, и теперь пытаешься раскрошить мне сердце, неся херню. Не куплюсь, Хайдес.
Он стискивает губы. Шрам дёргается, когда он кривит рот.
— Я ничего не боюсь. Захотел бы серьёзных отношений — они были бы. Но мне не интересно. Трахаться было весело, и ты бы на это не пошла, если бы я заранее не постелил дорожку, насыпав тебе в уши сладких, жалких фразочек. Так что спасибо за беззаботность в Греции. А всё прочее — закрываем.
Он пытается выскользнуть, но я хватаю его обеими руками за грудь и снова впечатала о стену. В его серых глазах вспыхивает ярость, он сжимает мои запястья. Я цепляюсь за его толстовку ногтями — не отпущу.
— Прекрати, Хайдес. Прекрати, пожалуйста, — говорю. Я умоляю, но голос у меня ледяной. — Не порть…
Одним рывком он отводит мои руки и прижимает их к бокам. Роли меняются, и уже я зажата между стеной и его горячей грудью. Он дышит слишком часто и глубоко.
— Хейвен, я хотел только трахать тебя, — чеканит он. Каждое, сукин сын, слово — нож. — Хотел только трахать и слушать, как ты стонешь моё имя, как жалкая неудачница. А теперь не хочу.
Я пытаюсь ответить. Не выходит ни звука. Горло сухое, язык ватный.
И когда мне кажется, что дальше уже некуда, он отпускает запястья. Лезет в карман и вытаскивает стодолларовую купюру. Машет ею у меня перед лицом.
— Это потому, что, в сущности, ты тоже выиграла игру. Ты смогла свести меня, не думал, что у тебя выйдет.
Я смотрю, как бумажка качается в воздухе, и меня выворачивает — мне хочется выблевать ему на ботинки всё, что во мне есть.
Я так потрясена и так унижена, что только таращусь на него, а мысли носятся, пытаясь сложить хоть какую-то фразу. Ничего. Даже ругательства слипаются одно на другое.
Я уже не уверена, что он делает это из страха. Но даже если он хотел оттолкнуть меня, испугавшись чувств, зачем так подло? Это дальше любой границы.
Я хочу разрыдаться. Броситься на него и кричать, выставляя себя идиоткой, показывая, как он только что расколол мне сердце.
Вместо этого я вежливо киваю — мол, посторонись, дай дорогу. Хайдес послушно отходит, следит за каждым выражением моего лица, пытаясь угадать следующий ход.
Я киваю ещё раз, с самодовольной улыбочкой, и оставляю его с открытым ртом.
Затем подхватываю купюру и разрываю пополам. Швыряю ему в грудь и подхожу вплотную к его приоткрытым губам.
— В следующий раз, когда так меня унизишь, я переломаю каждую кость в этой руке. Понял?
Мне не нужно видеть его реакцию. Не хочу слышать ни звука. Я прохожу мимо и быстро ухожу — подальше, чтобы наконец позволить себе развалиться.
И, сворачивая за угол, уже далеко от Хайдеса Лайвли, я чувствую солёный вкус слёз на кончике языка.
***
Будильник на тумбочке показывает, что до полуночи полчаса, когда я сбрасываю одеяло и встаю. Джек, сопящая напротив, не шевелится. Одна босая ступня свисает с кровати, из-под голубого пухового одеяла.
Я не переодеваюсь. Натягиваю худи поверх пижамы и запрыгиваю в Vans, небрежно затягивая шнурки. Выскальзываю из комнаты с телефоном в руке — на экране открыт чат с единственным человеком безумнее меня, который поможет осуществить мой план.
Хочу сыграть с тобой.
Прямо. Без недомолвок.
Ответ прилетает через несколько секунд, пока я иду по коридорам общежития к выходу.
Мне тут искать двойное дно? Потому что я за.
Хочу сыграть в твою пятничную игру. Пусть сегодня не пятница и ты меня не звал. Поднимай братьев. Через десять минут встречаемся.
Йель ещё не вымер. Пара студентов бродит туда-сюда; периодически отзываются голоса, и я вижу, как охрана делает обход. Оказавшись вне их поля зрения, я юркаю к задней части здания и начинаю подниматься по лестнице.
На втором пролёте телефон вибрирует в кармане.
Хейвен, ты рехнулась? Мы не можем играть в мою игру. Ты помнишь, почему?
Я фыркаю.
Ещё как помню. Поэтому я хочу твою, а не чью-то чужую. Возражения не принимаются. Знаю, что вы не спите, и знаю, что тебе нравится эта идея. Шевелись.
Я распахиваю пожарную дверь и выхожу на крышу Йеля. Точнее, на крышу главного здания — того самого, где несколько месяцев назад я узнала, в чём состоят игры Гермеса Лайвли.
Разговаривать с Хайдесом снова у меня нет ни малейшего желания — особенно после его слов и поступков. Но часть меня, та, что вдумчиво перебирала всё случившееся, уверена: что-то тут не сходится. В Греции он казался искренним. И до того тоже. Очень до того. А потом я улетаю раньше, чем они, — и вдруг на следующий день я «ничего не значу», и он «хотел только секса». Нет. Я не буду дурочкой-протагонисткой.
Ну ладно, я дурочка — но по другим причинам. Я хочу довести Хайдеса до предела. Если я права, и я ему не безразлична, он не позволит мне играть с Гермесом. Не в эту игру. Он утащит меня на руках. И будет умолять о прощении.
Я стою в нескольких шагах от парапета, обхватив себя за плечи, борясь с холодом. Гермес оказывается куда оперативнее, чем я думала: проходит совсем немного времени — и он появляется.
На нём фуксиевый костюм — пиджак и клёш. Похоже, любимая модель. Тени на веках того же цвета, столько блёсток, что сияют даже во тьме. Позади — все братья, включая Афину.
— Хейвен, какого хрена ты творишь? — рычит Хайдес, выныривая из задних рядов и обходя Гермеса.
Я указываю на парапет.
— Играю с Гермесом. Вы принесли алкоголь?
Афродита, с холщовой сумкой на плече, вытаскивает две стеклянные бутылки и протягивает их Гермесу. Хайдес смотрит на передачу с неверием, морщась.
— Вы все с ума посходили? Герм, ты не можешь играть с ней!
Гермес протягивает мне одну из двух бутылок. На этикетке — мятная водка. Он уже откручивает свою — похоже, другого вкуса.
— Почему нет? Хейвен хочет играть. Я хочу играть. Наши братья хотят смотреть. Погнали. Раз уж хоть кто-то согласился на мои игры…
— Гермес, я засуну тебе эту бутылку в задницу и буду махать тобой как флагом, — рычит Хайдес.
Устав от его упертости, делаю шаг к нему, привлекая внимание.
— Что такое, Хайдес? — язвлю, улыбнувшись уголком рта. — Ещё час назад ты сообщил, что я — просто перепих, и тебе на меня плевать. Тебя волнует, если я встану на парапет и сыграю с Гермесом? Ты переживаешь за мою безопасность? Или просто хочешь всем испортить веселье?
То, как он на меня смотрит, заставляет кожу покрыться мурашками. Длинная дрожь пробегает по позвоночнику — и дело не в холоде. Наоборот, мне жарко. Я бы сняла худи, если бы не пижама со Смурфиками и надписью: «КАК ЗОВУТ СМУРФИКА-НАРКА? СМУРФАНУТЫЙ».
— Хейвен, — шепчет Хайдес, не в силах удержать со мной зрительный контакт, — только не вздумай лезть на этот парапет.
Я отступаю. Откупориваю бутылку и кидаю ему пробку.
— Иначе что? Ты не сможешь дальше делать вид, что я тебе безразлична? Твоя маскировка треснет?
Хайдес запускает пальцы в волосы, взъерошивая их так, как я ещё не видела. Афродита и остальные наблюдают за нами с такими лицами, что мне хочется рассмеяться. Если бы я не была так на нервах. Если бы его присутствие не сводило меня с ума. Эта резкая линия челюсти, кадык, который вздрагивает, чёрная прядь, падающая на лоб, — ту самую прядь ещё вчера я могла убрать ладонью, и он улыбался. Кончик его языка, скользящий по нижней губе, — и как же я хочу сделать это вместо него.
Господи. Как же я зла на него.
Хайдес уже собирается что-то сказать, но я ловлю миг, когда он передумывает. Вижу на лице тот самый момент, когда он решает сменить тактику. Отступает на один, два, три шага. Растопыривает руки, приглашая.
— Ну давайте. Играйте. А загадки задам я.
Окей. Этого я не ожидала. Не так всё должно было пойти. Он и правда хочет, чтобы я играла?
Времени разбираться в его намерениях нет. Гермес торжествующе выкрикивает и чокается горлышком своей бутылки о мою.
— Начинаем с двух глотков. По полной. Потом полезем.
Мы чокаемся. Я следую правилам: набираю мятную водку в рот дважды и глотаю. Вкус так себе, но не такой ужас, как у рома. Стараюсь не морщиться — все Лайвли уставились на меня. Словно Гермеса тут и нет.
Я забираюсь на парапет. И по ошибке гляжу вниз. Дыхание учащается, на секунду накрывает свирепая дурнота. Вместо того чтобы двигаться быстрее, я вростаю в бетон и разворачиваюсь лицом к семейке Лайвли. Каждая клеточка меня выдаёт тревогу, бегущую по венам, — и вся моя аудитория видит, как мне непросто.
— Упростим правила, — объявляет Хайдес, не сводя с меня критичного взгляда. — Кто отгадывает загадку, тот в безопасности. Второй делает глоток. Набрал пять глотков — Гермес!
Гермес уже присосался к бутылке. Льёт в себя ещё водку, хотя партия не началась. Я толкаю его, чтобы он остановился. Я беспокоюсь о себе, но вид его напоминает мне, как я паниковала в первый раз, видя его на этом парапете. У Гермеса нет тормозов. Может быть, моя идея играть — удар по нему, а не по Хайдесу.
— Так вот, — продолжает Хайдес, — кто набирает пять, делает полный круг по периметру. Ясно?
Киваю.
Он не отрывает от меня глаз. И, несмотря на злость на него, я выбираю его зрачки своим «неподвижным пунктом». Точкой, за которую можно держать равновесие. Голосок в голове шепчет: может, он именно этого и добивается — стоять, не шелохнувшись, и смотреть, чтобы помочь мне держаться. Кто его знает.
— Прохожу сквозь стекло и не разбиваю его. Кто я?
Мне нужно несколько секунд. Загадка настолько простая, что хочется спросить, в чём смысл. Я ждала чего-то хитрее. Но моя цель — не выиграть сразу, а заставить Хайдеса нервничать, будто я проигрываю. Я молчу. Жду, пока допрёт до Гермеса.
— Свет, — выпаливает он мгновением позже.
Хайдес хмурится, недоволен.
— Верно. Хейвен, пей.
Пока я набираю «полный рот» водки, нахожу зелёные глаза Аполлона. Если Хайдес прячет напряжение, Аполлон и не пытается. Он всё перебирает пряди, перетаскивая пробор с боку на бок.
Третий глоток даёт о себе знать. Уже полночь, а я ела сэндвич в восемь. Надо было хоть что-то закинуть в желудок перед тем, как сюда тащиться.
Хайдес тяжело вздыхает:
— Ты всегда берёшь меня с собой и оставляешь повсюду. Кто я?
Гермес уже готов ответить. И меня это не впечатляет — я тоже поняла развязку ещё до «кто я?». Раздражённая, стучу пяткой по настилу. Взгляд Хайдеса тут же падает к моим ногам, глаза распахиваются.
— Лёгкие загадки, — говорю ему. — Оскорбление нашему интеллекту. Найди что-нибудь посерьёзнее, Хайдес.
Гермес наваливается мне на плечо, опираясь:
— Дива, увы, я с ней согласен. Что это за детсадовское дерьмо? Ответ — отпечаток пальца. Хейвен, пей.
Ещё до того, как я поднимаю руку, Хайдес говорит:
— Хейвен, не пей. Это не в счёт.
— Ещё как в счёт. — Я делаю щедрый глоток, не разрывая зрительного контакта. Тонкая струйка алкоголя стекает с уголка губ — я ловлю её подушечкой пальца и слизываю.
Кадык Хайдеса резко дёргается. Он отворачивается, и я замечаю — глаза зажмурены.
— Вообще-то для меня они сложные, — вставляет Аполлон, пытаясь, кажется, разрядить обстановку.
Никто не подхватывает. Настроение у Хайдеса становится ещё темнее после нашего с Гермесом последнего обмена репликами.
— Я иду вперёд, иду назад, бегу и останавливаюсь, но места не меняю. Кто я?
Я уже открываю рот, но замираю. Гермес всё тяжелее висит у меня на плече. Он то и дело прикладывается к бутылке, хотя выигрывает и ему пить не положено. Кажется, он уверенно катится в опьянение.
— Член, когда ты трахаешься, — провозглашает он, взмахивая бутылкой. Брызги водки летят сверху с его метр-девяносто, заливая мне волосы и одежду.
Я пытаюсь отшатнуться, но Гермес удерживает меня предплечьем за плечо. Бутылка снова качается, угрожая устроить второй душ.
Аполлон идёт к нам, переступая ту условную черту, что отделяла игроков от зрителей. Он хватается за руку Гермеса — хватка не выглядит мягкой — и оттягивает его от меня.
— Ты рискуешь столкнуть её вниз, Герм. Прекрати.
Гермес тут же серьёзнеет, словно из него моментально вышел весь спирт.
— Я бы никогда не уронил мою подружку Маленький Рай.
Вены на глазах Аполлона наливаются злостью. Его взгляд дважды пробегает по мне сверху донизу — проверяет, всё ли в порядке. Потом возвращается к брату.
— Ты уже обливал её водкой и толкал. Оставайся на своём долбаном месте.
Гермес раскрывает рот. Потом вглядывается в меня, поднося лицо к моей худи. Завидев пятно, хватает ткань зубами и начинает высасывать напиток.
Я слишком ошарашена, чтобы остановить его. К счастью, Аполлон справляется: отпихивает Гермеса так, чтобы между нами было метра три. Афина хихикает.
Хайдес театрально фыркает:
— Вы закончили? Аполлон, браво за галантность. Продолжай — глядишь, и Хейвен завоюешь. Я добился меньшей кровью.
На эти слова оборачиваются все на крыше. Даже у Афины — вытянутое лицо. Гермес пьёт ещё, чтобы переждать паузу.
А мне хочется спуститься и зарядить ему ещё раз.
— Ты козёл, — кричу. — Прекрати уже эти тупые подколы!
Хайдес делает ко мне пару широких шагов. Останавливается прямо передо мной — и даже с приподнятого парапета мы на одном уровне. Он тычет в меня пальцем, не касаясь.
— Потому что ты ведёшь себя глупо. Ты знаешь ответы. Ты просто хочешь пить и ходить по крыше, надеясь, что я начну волноваться, сорвусь и спасу тебя — чтобы доказать, что мне не плевать. — Он делает паузу, и меня проваливает. — Что ты рассчитываешь получить, Хейвен? Потому что в это дерьмо ты залезла сама. И вытаскивать тебя не буду. Так что слушай два совета: отвечай на загадки — и смирись с тем, что трахаться с тобой я больше не хочу.
У меня вырывается дрожащий выдох. Я сжимаю губы, пытаясь держать лицо, но воздух прорывается через нос — и я, наверно, фыркаю как бык. Сжимаю горлышко бутылки с водкой и — внезапно повзрослев — поднимаю подбородок безразлично:
— Едем дальше.
— Так что, мой ответ был правильный? — уточняет Гермес, уже слишком пьяный, чтобы следить за нашими драмами.
Хайдес пятится, не сводя с меня глаз. Возвращается на прежнее место.
— «Я иду вперёд, иду назад, бегу и останавливаюсь, но места не меняю». С чего ты взял, что ответ — член во время секса?
Гермес стучит пальцем по кончику носа, задумчиво:
— Нет, если подумать — логично. Член делает толчки. Вперёд-назад. Если без пауз — как бег. А когда замирает — места не меняет. Привинчен к телу.
Аполлон, успевший опуститься на пол и подпирать щеку ладонью, кривится.
Разгорается спор, но я выпадаю из него. Чем дольше повторяю загадку, тем сильнее уверена, что знаю ответ. Есть предмет, который движется вот так — странно, и будто стоит, и двигается. Стрелки часов. Нет. Думай дальше, Хейвен. Что-то совсем рядом…
— Маятник, — говорю достаточно громко, чтобы перекрыть Гермеса. Он замолкает.
— Верно, — подтверждает Хайдес. — Гермес, я бы сказал «пей», но ты и так не отлипал от бутылки полчаса, так что…
Я поднимаю бутылку в сторону Хайдеса — как бы чокаюсь на его здоровье — и отпиваю крошечный глоток. Вкуса почти не чувствую, но это Хайдесу знать не положено.
— Посложнее, — приказываю. И, кажется, я — единственный звук в этом воздухе декабрьского Йеля.
Афродита смотрит на Хайдеса — светлая головка задрана, в глазах тревога. Он не отвечает взглядом. Сосредоточен только на мне. Я точно знаю, как он хочет послать меня к чёрту; вместо этого выдавливает примирительную улыбку.
— Тогда разгадайте загадку про людоеда и принцессу, — бормочет. — Она — на победу. Остальное не считается.
Я встречаюсь взглядом с Гермесом; он пожимает плечами. Афина подступает к Хайдесу, заглядывает, чтобы украдкой прочитать условие.
Хайдес откашливается:
— Принцессу похищает людоед, и рыцарь мчится её спасать. Людоед показывает две двери и объясняет: «За одной — принцесса, за другой — голодный тигр». На левой двери табличка: «За этой дверью тигр». На правой — табличка: «За одной из дверей принцесса». Людоед добавляет: «Только одна табличка говорит правду». За какой дверью принцесса?
Гермес хихикает. Видно, спиртного он вмазал по горло: наклоняется, чтобы поставить бутылку на пол, и распрямляется — при этом его длинное тело опасно качается. Я тянусь к нему, готовая схватить, но Гермес ловит равновесие в один миг. Улыбается, как ни в чём не бывало.
Я возвращаюсь к своей точке, не без труда. Алкоголь начинает мутить голову. С одной стороны — я легче и расслабленнее, с другой — это состояние чертовски опасно.
Хайдес повторяет загадку. Пока слушаю, стаскиваю худи и бросаю к ногам. Щёки горят. Порыв ветра даёт желаемую прохладу — но, когда поднимаю глаза, Хайдес уже умолк, и все смотрят на меня.
— Что?
Аполлон улыбается. По краям губ — две очаровательные ямочки. Он указывает — даже не на меня, а на мою футболку.
— «СМУРФАНУТЫЙ»?
Гермес подаётся внутрь, чтобы рассмотреть получше:
— Хейвен, из нас бы вышел огненный дуэт. Могли бы дружить и много классно трахаться. На твоём месте я бы подумал.
— Вы собираетесь отвечать на загадку, да или нет? — вступает Хайдес. Лицо серьёзное, но я прекрасно заметила тень улыбки, когда я сняла худи.
— Не сказано, что двери заперты. Значит, можно открыть обе и проверить, где принцесса, — предлагает Гермес.
На миг у меня каменеют все мышцы. Он может быть прав. Вдруг это и есть решение. А я не готова ходить по карнизу на высоте фиг знает скольких метров.
— Нет. Открыть можно только одну.
Я беззвучно выдыхаю с облегчением. Гермес приседает, и меня скручивает приступ тошноты от нервов. Я отвожу взгляд и ищу серые глаза Хайдеса — мою выбранную точку фиксации.
— Две двери, — бормочу, но меня слышат все: слишком тихо вокруг. — Одна истина. Две таблички. Открыть можно только одну. Надо найти ту, где принцесса.
На левой — «За этой дверью тигр». На правой — «За одной из дверей принцесса». И ещё: «Правдива только одна табличка».
Меня резко дёргает. Так, что Гермес тянется меня поймать. Странно: это его игра, он не должен мне помогать.
— Левую, — говорю твёрдо. — Открывать надо ту, на которой написано, что там тигр.
— Да? И почему? — скрещивает руки Хайдес.
Я смачиваю губы — вкус победы уже на языке:
— Правдива только одна табличка. Единственная, которая может быть правдой, — «За одной из дверей принцесса». Мы и так знаем, что она за одной из двух. Значит, табличка «За этой дверью тигр» — ложь. А следовательно, принцесса — за левой.
Несколько секунд — тишина. Но я уже знаю: бутылку пора отложить. И с карниза я могу спуститься.
Хайдес начинает аплодировать. Иронично, да, но в глазах у него странный свет. Удовлетворение? Самодовольство? Не понимаю. Точно такой же огонёк был утром в библиотеке, когда я велела ему встать на колени передо мной и довести меня.
— Браво, Хейвен, — поздравляет Гермес. Шлёпает по плечу, но второй рукой обхватывает меня за талию — не даёт опрокинуться от этого дружеского удара.
Аполлон радуется сильнее всех, вместе с Афродитой — она показывает большой палец и сверкает белозубой улыбкой. Афина держится в стороне — вид у неё такой, словно ей бы хотелось увидеть меня летящей вниз с крыши.
— Освободи площадку, — машет Гермес. — Мне круг надо сделать.
Я охотно киваю. И, пока Гермес уходит к противоположной стороне карниза, я собираюсь спрыгнуть и освободить путь. Но в миг, когда отрываю подошву от поверхности, меня накрывает внезапная дурнота. Я щурюсь — пол под ногами поплыл и раздвоился. Вдруг нет никаких уверенных точек. Я не понимаю, куда ставить ногу, — она повисла в воздухе. Где начинается твёрдое, безопасное?
Слышу глухой звук. Наверно, моё имя.
Его зовут раз, два, три. В третий — громче всего, и тут я понимаю точно. Это Хайдес.
Моё тело заваливается назад. Я пытаюсь вернуть равновесие, но поздно. Ледяной ветер бьёт в волосы — жаль, что я сняла худи.
Я тяну руку вперёд — прошу помочь. Фигур становится больше, чем Лайвли, — надеюсь, хоть одна меня поймает. И как только к горлу подступает крик, что-то хватает меня за запястье и дёргает с такой силой, что дух захватывает.
Я падаю на кого-то, уткнувшись лицом в тёплую, пахнущую грудь. Пальцы всё ещё цепко сжимают запястье — больно. Наверно, останется след.
— Хейвен? — шепчет Хайдес.
Я не хочу поднимать глаза. Хочу полежать лбом у него на груди ещё секунду. Стоит оторваться — он снова натянет маску равнодушия и злости.
— Ты в порядке? — его голос ласкает, как прикосновение.
— Да, — нахожу силы сказать. Чуть отстраняюсь, чтобы увидеть его лицо. — Спасибо.
Он хочет улыбнуться, я уверена, но выпрямляется, и лицо снова каменеет.
Гермес и остальные оказываются рядом в ту же секунду. Гермес первый сгребает меня в объятия и прижимает — это наши первые объятия.
— Боже, Хейвен, у меня сердце остановилось!
Стиснутая в его удушающих объятиях, я нахожу взглядом Аполлона. Он бледный, до ужаса, и гладит меня по волосам.
К нам подступает и Афина. Её обычная «сучья» маска отложена, огромные глаза внимательно меня изучают.
— Со мной всё нормально, — повторяю. — У меня закружилась голова, и я не понимала, куда ставить ноги. Всё вокруг двоилось. — С трудом сглатываю. Если раньше я просто не любила высоту, то теперь, кажется, у меня официальный диагноз — фобия.
Кто-то что-то мне говорит. Гермес продолжает держать меня, покачивая, словно убаюкивает младенца.
А я ищу глазами Хайдеса. Потому что его с нами нет. Он уходит. Я вижу его за хрупкой фигурой Афродиты. Он уже на полпути между нами и дверью аварийного выхода. Я зову его, не успев подумать. И все замолкают.
Кладу ладонь на предплечье Гермеса, которое обхватывает мне грудь, — чтобы отвлечься, чтобы было за что уцепиться.
— Ты мне помог. Тебе не всё равно.
Хайдес замирает, стоя к нам спиной.
— Я помог, потому что иначе меня обвинили бы в убийстве, — поправляет. — Мне не плевать на…
— Ещё как не плевать! — перебиваю. Гермес сжимает хватку, возможно, чтобы не дать мне рвануть к брату. Не знаю, почему никто из них не вмешивается и не помогает. Будто нас сознательно не хотят видеть вместе. — И можешь дальше врать, но я не сдамся, Хайдес.
— Тебе будет лучше без меня.
Я скрежещу зубами на эту банальную и тупую фразу.
— Мне было бы лучше, если бы я с тобой не познакомилась, — переворачиваю его слова. — Потому что я бы никогда не узнала, чего лишаюсь. Мне не станет лучше, Хайдес. — Такие признания тяжело давать вслух, да ещё при его семье. Не хватает только Кроноса и Реи по видеосвязи.
— Хочешь, докажу, что не вру? Что мне правда неинтересно? Хочешь настоящее доказательство, без этих опасных сценок на крышах?
Он резко разворачивается. И я замечаю, что смотрит не на меня. У них с Афродитой идёт беззвучный разговор на уровне братьев и сестёр. Она начинает мотать головой:
— Хайдес…
Но, похоже, он уже всё решил.
— В эту пятницу ты участвуешь в играх Афродиты. И всё поймёшь.
Я ведь никогда не бывала на её вечерах, кстати. Понятия не имею, что это за игры. Но Афродита — самая мягкая из них. Та, что дарит тёплые улыбки и гладит братьев по голове. Что может быть хуже Афины и Хайдеса, которые бьют людей? Или Гермеса, который пьяным ходит по карнизу?
— Прости, — шепчет Афродита мне.
— Прости? — эхом переспрашиваю, не понимая.
— Мои игры не опасны, как у Гермеса, и не требуют физической подготовки, как у Хайдеса и Афины, — объясняет она. — Но они самые жестокие. И ты выйдешь разбитой, Хейвен.