Гармония числа шесть
Чтобы снискать благоволение подданных, Минос взмолился к Посейдону: пусть бог моря пошлёт ему быка в знак своей милости. Он пообещал принести животное в жертву. Посейдон даровал Миносу чудесного белого быка. Но царь оказался столь очарован его красотой, что не решился принести его в жертву и оставил себе. Посейдон разгневался и в отместку внушил жене Миноса Пасифае безумную страсть к быку. От плотской связи Пасифаи с быком родился Минотавр — чудовище, наполовину человек, наполовину бык, свирепый и пожирающий людей. Тогда Минос велел Дедалу построить лабиринт, чтобы укрыть там Минотавра, а затем заточил и самого архитектора с сыном Икаром, дабы никто не узнал тайны. Для кормёжки чудовища Минос постановил: покорённые Афины ежегодно отправляют на Крит семь девушек и семь юношей.
Хайдес
ПроклятаяХейвен Коэн.
Эта девчонка. Эта, чёртова, девчонка.
Не могу выбить её лицо из головы. Стою, упершись ладонями в мраморный кухонный остров. Должен бы готовить завтрак, а думаю только об одном: мне плевать на всё остальное. Хочу вернуться в её комнату и утонуть в ней.
Всегда казалось, что фраза «Я не верил в Бога, но, когда встретил её — поверил» используется чересчур часто. Неправда. Я никогда не верил в Бога, но, когда встретил Хейвен, я встретил Его.
Делаю глубокий вдох, пытаюсь успокоиться. Стоит закрыть глаза — и будто чувствую её рядом. Её губы у моего шрама, её пальцы, впивающиеся в мою спину, её распахнутые бёдра и взгляд, умоляющий войти. Слышу её стоны, как моё имя срывается с её языка и заставляет меня ускоряться.
Достаю телефон из кармана, разблокирую. В галерее — с два десятка новых кадров: всё, что наснимал на пляже на рассвете. И хотя я клялся себе снимать и небо, главным объектом на каждом кадре — Хейвен. Всегда она. Резкость — только на ней. Цвета неба — лишь рама, делающая её ещё прекраснее, насколько это вообще возможно. Где-то она смеётся, где-то показывает язык или дурачится. И есть один снимок «не в позе»: она смеётся, тянется ко мне корпусом вперёд, порыв ветра перебросил прядь через лицо.
— Почему улыбаешься?
Я дёргаюсь, телефон выскальзывает и падает. В кухню заходит Аполлон, открывает холодильник и вытаскивает пакет сока.
— Напугал.
Он нагибается быстрее меня, подаёт телефон экраном вверх. Замирает. Упирается взглядом в радостное лицо Хейвен и хмурится. Я мягко забираю телефон; кажется, он понимает, что только что сделал. Покашливает и садится за другой край острова.
— Рассвет видел? — спрашивает он, скручивая крышку. Потом кривится: забыл про стакан.
Я достаю стакан из шкафа за спиной, скольжу им по столешнице, он кивает в благодарность.
— Видел. С Хейвен. Потом пришли Герм и Афи.
— Герм был голый, полагаю.
Слежу, как апельсиновая струя наполняет стекло.
— Вопрос из разряда очевидных.
Пока Аполлон потягивает сок, я замираю и постукиваю пальцами по мрамору. Девять утра — скоро все проснутся, наверное. Наши родительские балы длятся до четырёх, так что в отличие от Йеля мы тут встаём позже. Хотя мы с Хейвен ушли намного раньше, я всё равно уложил её спать после рассвета.
— О чём ты так напряжённо думаешь? Мне уже становится тебя жалко.
Кривлю губы:
— Как считаешь, мило приносить кому-то завтрак в постель?
Аполлон поднимает обе брови, стакан зависает на полпути:
— Почему нет? Конечно, мило.
Я не уверен. А вдруг он специально меня подначивает, чтобы я опозорился?
— Ну… есть в постели — так себе идея. А если что-то пролить на простыни?
— Так не суй ей в руки кусок пирога и стакан молока, — усмехается он. — Принеси на подносе. В левой нижней створке должны быть.
Отшатываюсь:
— Я вообще никому ничего не несу. Это был гипотетический вопрос. Личная любознательность, так сказать.
Аполлон понимающе кивает — и умолкает. Вот за что я его уважаю. Гермес бы уже не отстал. Аполлон умеет держаться в рамках, чувствует неловкость собеседника и даёт пространство.
Под его взглядом я брожу по кухне и начинаю вытаскивать всё, что как будто может пригодиться для панкейков. Яйца? Почти наверняка. Мука? Ну, для выпечки же. Разрыхлитель? Кто знает, но панкейки ведь пышные. Значит, нужен. Сахар. Соль? Панировочные сухари?
Оглядываюсь — на столе гора. Аполлону пришлось перехватить стакан, потому что поставить его некуда.
— Ладно. Хотел держаться в стороне, но спрошу: что ты делаешь?
Обычно я упрямей, но, если не сдамся — устрою катастрофу.
— Пытаюсь приготовить панкейки.
Аполлон кивает и оценивает мой «набор». Его длинные пальцы быстро выхватывают нужное. Остальное сдвигает к краю и показывает выбранное:
— Тебе нужны только вот эти. Пожалуйста.
— Ага.
Четверть от всего, что я достал. Ладно. Рано или поздно я бы и сам дошёл. С помощью Гугла. Надо только дождаться, пока Аполлон уйдёт, чтобы без осуждения вбить «рецепт панкейков».
Но он не двигается. Допил сок и нагло уставился:
— Так что, не начнёшь? Хейвен проголодается.
Я закатываю глаза, беру разрыхлитель. Рву пакет слишком резко — часть порошка сыплется на мрамор.
— У тебя нет дел поважнее?
— Хайдес, хочешь, я расскажу, как их делать?
— Буду очень признателен.
Он прячет ухмылку, маскируя её кашлем. Следующие полчаса он идёт за мной шаг в шаг и ведёт меня по всем этапам теста для панкейков. В итоге выясняется: ничего сложного. Я бы и сам додумался. Самое муторное — жарить и, главное, переворачивать. Вышли страшненькие. Несмотря на то, что Аполлон предлагал сменить меня и допечь сам. Не хотел. Хочу принести Хейвен то, что приготовил я, а не брат.
Я складываю их стопкой на тарелку, ставлю на тёмный деревянный поднос и поливаю кленовым сиропом. Всё ещё сомневаясь в ансамбле, беру две черники и кладу на верхнюю лепёшку как глаза. Отрезаю полоску от клубники — получается рот. Уставляюсь на своё творение, неуверенный:
— Сойдёт, — бормочу.
Аполлон нависает у меня за плечом:
— Тебе надо сфоткать и выложить в свой блог на Tumblr.
— Хватит уже с этим, — цежу сквозь зубы.
Ставлю чашку капучино со взбитыми сливками, пиалку с клубникой и черникой и приборы. Всё это — под веселящимся взглядом Аполлона, которому бы не помешало найти хобби. Или кого-нибудь, с кем переспать. Как только эта мысль оформляется, я каменею. Потому что прекрасно знаю, кого бы он затащил в постель, если бы мог. Если бы мог — а он не может. И как бы ни щемило мне сердце, меня совсем не печалит, что этот человек спит в моей постели.
— Что ты собираешься делать с Хейвен? — спрашивает он, когда я выхожу из кухни.
Я останавливаюсь спиной к нему:
— Завтрак.
Он вздыхает:
— Я про «потом».
Ещё проще:
— Секс.
Он хмыкает, но в его хрипотце слышится грустная нотка:
— Понял. Ты избегаешь ответа, потому что вопрос скользкий.
Я ухожу, не попрощавшись. Этих последних реплик мог бы и не говорить. Он отлично знает, что должен делать я с Хейвен. Оставить её в покое. Папе с мамой эта странная «связь» точно не понравится. Да и пусть. Решать за меня они не будут. А Хейвен нас уже знает.
Я стараюсь открыть дверь в свою комнату как можно тише. Бесполезно: внутри понимаю, что поздно. Кровать пуста и всё ещё взлохмачена. Я легко представляю маленькое тело Хейвен, как я оставил его пару часов назад, и улыбаюсь. Ей хорошо в моих простынях. Ей хорошо в моей кровати. Ей хорошо надо мной и подо мной. Ей хорошо со мной.
— Хейвен? — окликаю. А если ушла? Если пожалела о случившемся? Я бы не осудил. Что ей может дать такой, как я? Кроме кучи очень приятных, очень мощных оргазмов. Без хвастовства.
— Я здесь! — отвечает она. Весёлая. И к голосу примешивается плеск воды.
Теперь мне любопытно. Во всех смыслах.
Я захожу в свой санузел. Вот она. Лежит в ванне, утонув в мыльной пене. Торчит только голова. Рыжие волосы, как обычно, заколоты ручкой. Она поворачивается ко мне — сначала ловит мой взгляд. Дарит лучезарную улыбку, и у меня тает сердце. Потом замечает поднос у меня в руках — а я стою, как идиот.
— Еда?
Я киваю и ставлю поднос на раковину. Скрещиваю руки на груди и изо всех сил не пытаюсь выискивать под пеной хоть кусочек её тела.
— Я подумал, ты проголодалась. Ну как утром обычно — люди хотят есть.
Хейвен теребит пригоршню пены; обнажённая рука заставляет меня судорожно сглотнуть.
— Ты сам готовил? Или это сделал Аполлон?
Каждый раз, как эти прекрасные губы произносят имя моего брата, мне хочется врезать ему. Она делает это, чтобы задеть — и частично мне это даже нравится.
— Я. Только я. Аполлон руководил, но не прикасался. И идея нарисовать рожицу на панкейке из фруктов — тоже не его, на всякий случай.
Хейвен смотрит на меня своими разноцветными глазами. Один — карамельный, другой — голубой. Ей смешно.
— Ты нарисовал рожицу на панкейках?
Звучу как полный лузер, да? Почему у меня именно такое ощущение.
— Возможно, я преувеличил формулировку. Я украсил фруктами, и случайно получилась мордашка.
Она прикусывает губу. Её взгляд скользит по мне сверху вниз и снова вверх. Щёки чуть розовеют — я поворачиваюсь так, чтобы она разглядела меня лучше. Если есть то, что она не умеет скрывать, — так это нездоровое влечение ко мне. Я узнаю его — потому что смотрю на неё так же.
— Может, твои родители ошиблись с греческим богом, чьё имя тебе дали.
Я выгибаю бровь, готовый к подначкам:
— Да? И как меня надо было назвать?
Я подхожу ближе; она выпрямляется, обнажая приличную часть груди. Провожу пальцем по бортику ванны и добираюсь до места, где лежит её шея. Вытаскиваю ручку из волос — они распадаются мягкими волнами — и сжимаю их, откидывая её голову назад. Она смотрит на меня. Я касаюсь кончиком носа её носа.
— Ну же, Хейвен, что ты скажешь обо мне?
Она не отвечает. Снизу я вижу линию её грудей. Вдруг она хватает меня за руку, взметнув воду и пену во все стороны. Это врасплох. Не понимаю, что она задумала. Потом скользит моей рукой в воду и тянет вниз, погружая её. Кладёт на середину груди и ведёт ниже, к животу — останавливает ровно настолько, чтобы свести меня с ума.
— Поаккуратнее, маленькая бестия, — предупреждаю серьёзно.
— Иначе что?
Я прищуриваюсь:
— Не думай, что из-за одежды я не залезу к тебе в ванну.
Её рука ведёт ещё ниже — к паху. Дальше не пускает, и я готов выругаться в голос от отчаяния.
— Тогда залезай. Иди сюда.
Она не оставляет мне времени ответить. Поворачивает голову и скользит губами по моему предплечью, оставляя мокрую дорожку. Зубами бережно покусывает кожу — мелко, дозированно, чтобы не дать слишком много. Чтобы не дать того, чего я хочу.
— Господин Яблок, ты растерялся? — спрашивает, делая паузу в своей дразнилке.
Я выдыхаю сильнее, чем стоило бы:
— Думаешь, сможешь меня смутить?
Она замирает и бросает снизу долгий взгляд:
— Уверена.
Я спокойно вздыхаю, даря ей иллюзию победы:
— Ладно, — говорю. Затем рывком освобождаюсь и отступаю. Хейвен следит за каждым моим движением с самодовольной ухмылкой — той самой, когда уверена, что взяла верх. Я закидываю ногу через борт — вода летит брызгами, Хейвен вскрикивает. Упираюсь руками в края и, пока она дёргает ногами, чтобы спрятаться, влезаю и второй ногой. Ставлю ладони по обе стороны от её лица, сжимая фарфор бортика, коленями упираюсь по бокам от её бёдер. Половина меня мокрая, одежда тяжелеет вдвое — плевать.
Хейвен поднимает правую ногу, местами в мыльных пятнах, обвивает меня, пытаясь утянуть вниз. Не нужно — я и так бы наклонился. Опускаюсь ближе и замираю в сантиметрах от её лица.
— Итак?
Она качает головой:
— Мог бы хотя бы снять одежду.
— Это было бы пустой тратой времени, — парирую. — Ты правда думаешь, что я сначала стану раздеваться, если в ванне — ты, голая, и с таким взглядом?
Она хмурится:
— С каким это «таким»?
Я провожу костяшками по её щеке — она едва заметно вздрагивает, и это даёт мне очередное подтверждение.
— Взглядом той, что хочет меня каждой клеткой своего маленького голого тела.
Она облизывает губу — я едва не вздрагиваю сам, представляя её язык везде. Вижу, как она пытается перехватить управление, не дать мне выиграть. Её руки уходят под воду и находят пояс моих брюк. Без колебаний скользят внутрь, и я стискиваю кромку ванны так, что костяшки белеют.
— Тогда забери контроль, — шепчет. — Ты всегда становишься на колени передо мной. Теперь заставь меня встать на колени.
Её слова прокатываются по мне дрожью, сотрясая до последней кости. Повторять не надо. Я встаю и выхожу из ванны — в глазах Хейвен вспыхивает любопытство, видно, что я застал её врасплох. Она открывает рот, но я подношу палец к губам — молчать.
— Встань и иди сюда.
Она подчиняется мгновенно. Из мыльных пузырей выходит её голое, прекрасное тело. Я помогаю ей выбраться из ванны — на случай, если она, как обычно, зазевалась и поскользнётся. Она встаёт передо мной, ожидая моего следующего шага. Как бы мне ни нравилось преклоняться перед ней, опускаться на колени и зарываться лицом между её бёдер, сейчас мне хочется начать игру самому.
— Раздень меня, — говорю.
Хейвен вскидывает бровь, но не спорит. Я поднимаю руки — показываю, с чего начать, — и она стягивает с меня чёрную водолазку. Её маленькие, слегка дрожащие ладони спускают штаны вместе с боксерами — я остаюсь перед ней полностью обнажённый.
Я слышу, как она шумно сглатывает. Её взгляд скользит по моему шраму — как всегда, — но это меня не задевает. То, как Хейвен смотрит на меня, — другое.
Когда она пробует опуститься на колени, я двумя пальцами подхватываю её за подбородок и заставляю смотреть мне в глаза.
— Нет, — шиплю. — Не хочу, чтобы ты становилась на колени.
— Но ты же сказал…
Я наклоняюсь и краду быстрый поцелуй — хотя хочу куда большего.
— Я буду вставать на колени перед тобой всегда. Но ты — никогда. Я не хочу видеть тебя на коленях, Persefóni mou. Ни передо мной, ни перед кем бы то ни было. Ясно?
Она кивает.
Я вновь выпрямляю её и прижимаю ладони к её мокрым ягодицам, притягивая к себе. Утыкаюсь лицом в изгиб шеи и осыпаю крошечными поцелуями, втягивая вкус её кожи — и пены для ванны.
— Но помни: сейчас контроль у меня. Я хочу, чтобы ты снова легла в ванну, на спину, и широко раздвинула ноги для меня. Справишься, Хейвен?
— Да, — шепчет она хрипло. Она прижимается тазом, чтобы потереться о мой стояк, — я пресекаю. Она стонет в протест. — Хайдес…
Я чувствую, как она меня хочет — нутром. И хочу удовлетворить её сильнее, чем дышать. Но она отдала мне руль — я не отдам его обратно в последний момент.
— В ванну.
Хейвен целует меня в кончик подбородка, отступает и снова скользит в воду. Как бы мне ни хотелось ещё помучить себя, любуясь её каждым движением, ждать больше не могу. Я показываю ей жестом «не двигайся» — будто она вообще думала шевелиться — и бегу в комнату за презервативом. Когда возвращаюсь и подхожу к борту, вижу, как у неё подрагивают ладони, пока я нависаю над ней: хочется схватить меня и тянуть ближе, от нетерпения.
Хейвен раздвигает ноги и обхватывает меня крепко, так, что я бы не вырвался даже под пыткой. Я упираюсь предплечьями в край ванны и касаюсь её губ. Она тянется за глубоким поцелуем — я отстраняюсь. Наклоняю голову и смотрю, не скрывая улыбки.
— Знаешь, чего я хочу, Хейвен?
Она качает головой.
Я скольжу ртом к её уху и шепчу:
— Я хочу зарыть в тебе каждую часть себя, всё, чем я являюсь. Каждый день. Утром и ночью. Хочу вернуться в Йель и сказать твоему брату, который так уверен, какой я мудак, какого вкуса его сестрёнка. Хочу рассказать Аполлону, как ты шепчешь моё имя — а не его. Хочу привезти тебя в планетарий, включить звёзды на потолке и целовать твою кожу, освещённую созвездиями. Хочу быть с тобой в твоей комнате, в той маленькой берлоге, где ты живёшь с Джек, и пропитать простыни теплом моего тела — оставить на них свой след, чтобы ты помнила: туда не должен ложиться никто другой. Хочу твоё тело в моей кровати — и, хотя с тех пор, как ты спала в ней, я менял покрывала миллион раз, твои следы так и не ушли. Я бы отвёл тебя ночью в кафетерий, когда там пусто, и дал послушать стенам, сколько раз я заставляю тебя стонать моё имя. — Я делаю паузу. Не знаю, сколько ещё выдержу. — Я хочу тебя всем возможным способом — даже теми, которых ещё не придумали. Понимаешь?
Но это риторика. Она и так понимает — слушает, не перебивая. Её пальцы сжимают мой бицепс, моля прекратить слова и перейти к делу.
Я вхожу в неё одним движением, до самого дна. Хейвен выгибается, вонзает ногти мне в спину. Я шепчу ей в ухо, задыхаясь — хотя формально контроль у меня, теряюсь я.
Я не двигаюсь. Замираю.
— В Ночь светлячков ты нарисовала полный стакан. Твоё желание — хотя бы раз получить «полный стакан». Я не могу тебе его дать. — Её веки распахиваются, в глазах — изумление. — Я не могу дать тебе стакан воды. Это слишком мало. Я дал бы тебе целый океан. Такую безбрежную воду, чтобы компенсировать все разы, когда тебе не хватало.
Облегчение проходит по её лицу волной. Я знаю, что она сделает дальше — и позволяю. Она хватает меня за шею и целует. Тёплый язык прорывается между моих губ; я стону и распахиваю их шире. Она подаётся вверх — я сразу подстраиваюсь, вхожу медленно и глубоко. Почти выхожу — и снова в неё, до перехвата дыхания. Столько раз подряд, что она начинает всхлипывать от удовольствия.
Левой рукой я удерживаю её лицо, правой цепляюсь за край ванны. Смотрю ей в глаза и двигаюсь всё быстрее — вода плескает через край, заливая пол.
И когда наслаждение накрывает её, веки опускаются — я возвращаю её шёпотом:
— Не закрывайся. Пожалуйста. Смотри. Смотри на меня до конца.
В моём голосе есть что-то, что убеждает её. Её пальцы сцепляются в моих волосах — единственном сухом месте — и, несмотря на резкость моих толчков, она гладит меня нежно, наперекор всему.
— Хайдес… — шепчет. — Пожалуйста.
Я на миг замираю:
— Пожалуйста?
Она притягивает меня к отчаянному поцелую. И на секунду я боюсь, что это момент, когда она жалеет о случившемся. Но она лишь отрывается ровно настолько, чтобы выдохнуть мне в губы:
— Пожалуйста, влюбись в меня.
Сердце проваливается. Один удар пропадает. А следующий болит. Оно расколото. Я не знаю, что ответить. Не знаю, как. Что я могу? Я не сумею сказать «я люблю тебя», даже если это будет ложью. И не сумею сказать это, даже если это правда.
Жизнь научила меня не любить никого и ничего — потому что мне не вернут столько же. В пять лет жизнь объяснила, что вопрос «когда мама за мной вернётся» из приюта приносит только ответ: «Она не хочет тебя». Потом — что, когда невероятно красивые мужчина и женщина с добрыми улыбками забирают тебя «в дом», они на самом деле просто испытывают тебя. Запирают в лабиринте, чтобы решить, достоин ли ты юридически стать их сыном. Меня бросили однажды — мать, которая не любила меня. И приняла в объятия — другая «мать», которая тоже не любила. На мой шрам смотрели с ужасом. На меня — с жалостью. С презрением — те, кто считают, что знают меня. Я никогда не получал любви ни на грамм. Если стакан Хейвен всегда был наполовину, мой был пуст. Я до сих пор тот ребёнок со стаканом в руке, ищущий хоть каплю, чтобы налить. Тот стакан я разбил давно. И не хочу снова склеивать осколки ради очередного разочарования.
Если бы Хейвен остановилась и подумала… одно, ничтожное, мгновение — она бы поняла, что я не тот выбор. Ей понравился Аполлон. Он — правильный ответ. Или любой парень из Йеля, с «обычной» семьёй и без шрамов — наружных и внутренних. Ей понадобится совсем немного, чтобы осознать ошибку. И я к этому готов.
Сейчас отчаяние — во мне. Я двигаюсь жёстче, поднимая ванне волны, что шлёпают по нашим телам и льются на пол. Перехватываю её бёдра, чтобы помогать себе и сильнее сталкивать её таз с моим. Хейвен подо мной теряет контроль. Царапает мне спину и уже не пытается двигаться сама. Полностью отдаётся мне — моему желанию, моим рукам и каждому сантиметру, что врывается в неё и толкает к оргазму.
Я чувствую и свой край. Больное напоминание: так вечно не бывает, как бы ни хотелось. Почти уверен — мы кончим вместе, в один миг. Моё имя на её губах и её — на моих, перемешанные с порванным дыханием.
Мы замираем. У Хейвен глаза закрыты — у меня раскрыты: я не хочу потерять ни секунды. Я поднимаю её за спину, усаживаю на борт ванны — её ноги по бокам моих бёдер. Кладу лоб к её лбу и целую в щёку.
— Тебе обязательно так рано улетать?
— Так решили твои родители, когда выдали мне билеты.
Хейвен улетит в это воскресенье утром. Джокс проводит её в аэропорт и проследит, чтобы всё прошло гладко. Я даже не пытался сказать родителям, что поеду с ней; не хочу, чтобы они поняли, насколько она для меня важна. Кронос и Рея Лайвли из тех, кто любит отнимать у тебя всё, что стоит выше них.
— Как бы то ни было, — продолжаю, — мы с остальными вернёмся ночным рейсом. Завтра утром я буду в Йеле.
— С красным яблоком в руке, — дразнит она.
Я заправляю прядь с её лба, и она смотрит на меня. Смотрит — и у меня язык завязывается в узел.
— И взгляд — только на тебе, — добавляю.
Она проводит пальцами по шраму на левом боку. Я позволяю — мне это нравится. Я бы отдал ей и своё бьющееся сердце. И пока я упиваюсь этой нежностью на её лице, сам не замечаю, как шепчу:
— Ты уверена, что не хочешь лететь с нами сегодня ночью?
Хейвен замирает, ладонь всё ещё прижата ко мне:
— Осторожнее, Хайдес, а то я подумаю, что ты будешь скучать.
Я раскрываю рот, но звук не выходит. Чтобы не выглядеть идиотом, закрываю его. И вместо того, чтобы признаться, что да, я сойду с ума без неё, что мне уже не хватает её — лишь от мысли о скорой разлуке, — я отодвигаюсь.
Она понимает, что загнала меня в угол. Вместо того чтобы давить, берёт флакон пены с нишы в стене, выдавливает на ладонь щедрую порцию и начинает мыть меня. Её маленькие ладони нежно трут мою кожу. Я закрываю глаза и отдаюсь этому прикосновению — тихому и успокаивающему. Подушечки пальцев скользят по прессу — я напрягаюсь, потому что снова хочу быть внутри неё и целовать до изнеможения её мягкие, полные губы.
Мы смываем пену друг с друга; когда она поворачивается ко мне спиной и одним взглядом просит ополоснуть ей спину, в сердце колет. Как возможно, чтобы что-то настолько красивое и чистое, упрямое и храброе, с таким умным и хитрым мозгом — выбирало меня? Я вообще достоин?
Когда она перекрывает воду, я вылезаю первым — просто чтобы подать ей руки. Накрываю её плечи халатом, аккуратно затягиваю пояс. Потом беру и свой.
Хейвен не успевает и слова сказать — я подхватываю её на руки, прижимая к себе. Она мгновенно обвивает меня ногами, а я одной рукой держу её, другой — выношу на балкон. Осторожно усаживаю на парапет, не отпуская — вдруг сорвётся.
Разгар утра, солнце льётся на нас. Больше на Хейвен: оно подсвечивает её медные волосы, потемневшие от воды. Она смотрит, явно застигнутая врасплох моим манёвром, наклоняет голову:
— У этого было какое-то особое назначение? Хочешь скинуть меня вниз?
Я едва улыбаюсь, хотя сама мысль, что она может упасть, поднимает во мне волну паники:
— Не искушай.
Она тянется за поцелуем — и тут на пару метров дальше распахивается другая балконная дверь. Гермес выходит из своей комнаты голый, почёсывая ягодицу. Увидев нас, улыбается всеми идеальными зубами:
— Секс на террасе? Возбуждающе. Хейвен, если устанешь от моего брата — заходи ко мне.
Я закатываю глаза и поворачиваюсь к нему:
— Если захочешь, чтобы тебя отмудохали, — заходи ко мне.
Гермес запрокидывает голову и взрывается визгливым смехом:
— Какая же ты ревнивая, Дива. Почему бы не написать проникновенный пост о ревности и не выложить в Tumblr?
Эта тема с моим блогом начинает бесить. Рука Хейвен останавливает меня — будто она почувствовала, как во мне зудит желание двинуть братцу пощёчину.
Гермес облокачивается на парапет в паре шагов от нас и шумно зевает:
— Ночью почти не спал, — сообщает. — Кто-то тут трахался с огромным остервенением.
Щёки Хейвен вспыхивают:
— Прости, это мы…
Гермес перебивает, хмурясь:
— О, нет. Я не про вас. То есть вас я тоже слышал. Но это Афина такой ад устроила.
Классика. Хотя Хейвен выглядит ещё более растерянной. Если бы я не знал сестру, тоже не подумал бы, что она способна на «романы» или на то, чтобы отпустить себя. Она вечно жёсткая и строгая.
И прежде, чем Хейвен — а любопытство у неё профессиональное — начнёт расспросы, к нам присоединяется кто-то ещё. Девушка с растрёпанными волосами, туфлями на каблуках в руках и голубым платьицем, изрядно потрёпанным. Поздно замечает нас троих и, увидев, распахивает глаза:
— Простите. Я думала, отсюда тоже можно выйти…
Гермес даже не пытается прикрыться. Показывает на лесенку в конце — она спускается к пляжу и ответвляется к общественной зоне острова, к игровым залам. Девушка благодарит его робкой улыбкой и, опустив голову, пролетает мимо.
Едва она скрывается, Хейвен шепчет:
— Она вышла из комнаты…
— Афины, — заканчиваю я.
Ей нужно пару секунд, чтобы сложить два и два:
— Афина — бисексуалка?
— Афина — лесбиянка, — поправляет Гермес. — На сто процентов лесбиянка, Хейвен. Не удивлюсь, если вся её «ненависть» к тебе — это всего лишь мощное сексуальное напряжение. Тебе нравятся девушки, Хейвен?
Хейвен подбирается к важному выводу:
— А Лиам знает? Это поэтому его стихи и попытки ухаживать не сработали?
— Нет, не знает. Вообще-то кому-то стоило бы ему сказать. — Вздыхаю. — Хотя, если честно, не сработали они в первую очередь потому, что это Лиам. Но да, её равнодушие к мужчинам тут немало значит.
Она кивает сама себе. С каждой секундой всё больше забавляется этой новостью. И я не виню её. Вспоминать, как Лиам из кожи вон лез, чтобы добиться девушки-лесбиянки, — смешно. Чем дольше думаю, тем больше мне кажется, что не говорить ему — лучший и самый комичный вариант. Мы с Аполлоном и Гермесом усаживались на диван и читали его «рифмованные произведения». Это было нелепо. Было даже стихотворение под названием «Папайя» — и вообще непонятно, к чему он клонит: к вагинам или к фрукту. Видимо, экспериментировал.
— Ну, увидимся, ребята, — Гермес уже разворачивается к своей комнате, щедро демонстрируя нам свой бледный зад. — Хейвен — до завтра, в Йеле. Дива — до скорого.
Хейвен машет ему весело, я даже не напрягаюсь. Я слишком занят ею, теперь, когда мы снова вдвоём. Скользну руками под её халат, беру за талию. От этого у неё широко распахиваются глаза.
— Ты точно хочешь уезжать через пару часов? — повторяю тот же вопрос, уткнувшись лбом ей в грудь.
Хейвен прячет лицо в моих сухих волосах и глубоко вдыхает:
— Мог бы попросить остаться как-нибудь красивее.
Я приподнимаю голову ровно настолько, чтобы встретить её взгляд:
— Останешься?
Она не ожидала, что я её поддержу. Прикусывает губу, чтобы спрятать улыбку.
— Увидимся завтра, — шепчет ласково. Проводит пальцами по моим волосам и, как всегда, задерживается на моём шраме. Замирает, разглядывая его, — и я позволяю, молча, хоть внутри и чувствую себя уродом.
— В приюте меня почти никогда не называли по имени, — вырывается у меня. Хейвен замирает, рука зависает в воздухе. Я прижимаю её ладонь к своей щеке — успокаиваю. — Отчасти потому, что нас было много, и всех не запомнишь. А отчасти потому, что меня бросили перед мусорным баком — не до того им было, чтобы ещё и имя дать. Его выбрал кто-то другой, не знаю кто, но по закону без имени оставлять нельзя.
Тёплое дыхание Хейвен касается моих губ.
— Какое?
Вдыхаю и выдыхаю несколько раз, закрывая глаза.
— Кай. — Снова вдох. — Полностью — Малакай. Хайдес Малакай Лайвли.
Хейвен прижимает меня к себе. Такая маленькая — и всё равно пытается упрятать в своём крошечном теле мои метр девяносто. Ткань халата мягкая и приятная, но я бы предпочёл её кожу. Я распахиваю полы и прижимаю лоб к её голому животу. Она не возражает. Касаюсь губами правой груди — лёгкий поцелуй.
— Когда Кронос и Рея пришли за мной, они ни разу не назвали меня Каем. Разговаривали так, будто у меня нет имени, — продолжаю тихо, как будто они могут нас услышать. — Сказали, что имя и фамилию — знак принадлежности к семье — я получу только когда выберусь из Лабиринта Минотавра. И я их получил. Раненого и потрясённого они взяли меня на руки и сказали: «Теперь ты наш сын, Хайдес Малакай Лайвли».
Хейвен не задаёт вопросов. Прижимает губы к моим — самый нежный поцелуй. Я не двигаюсь. Не отстраняюсь. Пусть делает со мной что захочет.
***
Столовая сервирована безупречно — так было всегда и так будет. Длинный прямоугольный стол, скатерть из дорогих тканей с золотой вышивкой. Фарфоровые тарелки, бокалы из муранского стекла ручной работы, бутылки французских вин многолетней выдержки и хрустальная люстра ровно по центру потолка. Витражные окна слева выходят на весь остров — чтобы два Титана могли держать на виду огни и движения гостей. То есть — мужчин и женщин, которые сейчас лишатся всех своих денег.
— Kalispéra, mitéra. Kalispéra, patéra, — хором здороваемся мы с братьями и сёстрами. Афина и Афродита — в длинных вечерних платьях, я, Аполлон и Гермес — в рубашках и пиджаках. («Добрый вечер, мать. Добрый вечер, отец» — по-гречески.)
Мать идёт нам навстречу, её светлые волосы развеваются, воздух наполняется запахом Dior.
— Мои прекрасные дети, — восклицает. Целует каждого в лоб. Так она целует только своих.
Кронос, во главе стола, уже налил себе красного и тянет его. Смотрит пристально, с улыбочкой. И всё равно от него веет привычной жутью.
— Наша гостья улетела? Долетела до Йеля благополучно?
— Да, — отвечаю. Её самолёт вылетел в час ночи. Сейчас девять тридцать вечера. Она написала, как только приземлилась, пару минут назад. Похоже, Лиам, Перси и Джек встречают её в аэропорту. Я бы с радостью нашёл её брата и обложил за то, как он с ней обращается. Удерживает меня не здравый смысл и не желание не лезть — а то, что я в Греции. Только это.
— Тогда почему бы не сесть и не поесть? — подаёт голос Рея. Обнажённой рукой указывает на наши обычные места.
Мы двигаемся. Гермес и Афина уже сели, когда Кронос издаёт странный звук:
— Ты — нет, Адис.
Я застываю, ошарашенный. Ищу поддержки у матери — и с ужасом понимаю, что она на его стороне: подходит к моему привычному с детства месту и резким движением задвигает стул под стол. Рядом Аполлон едва заметно вздрагивает.
Теперь мои брат с сестрами за столом. Рея тоже садится, закидывает ногу на ногу и не спускает глаз с мужа. Стоим только мы с отцом. Он делает ещё добрый глоток и поманивает меня пальцем — подойди.
Ничего хорошего. И всё же я не понимаю, чем успел его прогневить. Мы с Афиной больше не конфликтовали — значит, дело не в её мании быть идеальной дочерью.
Я подхожу. Он молчит. Разглядывает меня, слизывая вино с губ. Бокал ещё наполовину полон. Протягивает.
— Почему бы тебе не допить? Мне больше не хочется. Хочу пустой бокал.
Я подчиняюсь. Отчасти потому, что вино отменное, отчасти — потому что ему лучше не перечить. Осушаю бордовую жидкость, терпкую и густую, она обжигает горло.
Кронос довольно забирает бокал. Крутит стекло в пальцах и говорит:
— Встань на колени.
— Отец, — вскакивает Аполлон.
— Аполлон, сидеть, — рявкает мать — так, что мороз по коже.
Я падаю на колени, не отводя взгляда отца.
— Поклянись, что с этого момента будешь говорить мне правду.
С трудом сглатываю. Я — нервный комок. Или сейчас будет «показательная порка» в стиле Кроноса Лайвли, или он просто затеял спектакль.
— Клянусь.
Он продолжает играться бокалом.
— Между тобой и Хейвен Коэн есть что-то, что выходит за рамки знакомства и касается интимного?
Не думал, что он так витиевато спросит, сплю ли я с девушкой.
— Да. — Лгать бессмысленно: Кронос задаёт вопросы, ответы на которые уже знает. Он проверяет честность.
И правда — улыбается.
— Знаешь, чего не хватает нашей семье? Гармонии совершенного числа, — шепчет, и глаза у него светятся — я узнаю этот чистый, отмороженный восторг. — Гармонии чётного числа. Числа шесть.
Я хмурюсь.
И понимаю сразу.
— Три мужчины, — спокойно произносит он, голос сладкий, как мёд. — И две женщины. Третья женщина была бы восхитительна, не находишь?
— Отец… — пытаюсь возразить.
Но его лицо темнеет. Как если бы серые тучи внезапно закрыли солнце в летнее утро. Он швыряет бокал о стол — стекло взрывается, в руке остаётся ножка с отломанным острым «льдиной» основания. Он проводит по кромке подушечкой указательного — специально, чтобы показать: больно. Кровь течёт по ладони и пачкает белую рубашку.
Он подносит окровавленный палец к моему лицу и проводит им по всей правой стороне.
— Я всегда думал, что твоё лицо негармонично, сын мой. И не потому, что у тебя чудовищный шрам, рассекающий левую сторону тела. А потому что на правой — зеркального нет.
Я держу дыхание, пока не начинает кружиться голова. Чуть качаюсь вперёд — отец берёт меня за подбородок.
— Хотел бы ты, Адис? — любопытствует. — Хотел бы зеркальный шрам?
Я мотаю головой.
— Тогда держись подальше от Хейвен.
Не знаю, откуда беру смелость и силу, но ответ срывается сразу:
— Нет. — Коротко. Жёстко. Импульсивно. Иррационально. Первая честная реакция на такой «запрос».
Кронос смеётся. Глухо — и всё истеричней.
— Так и думал. Маленький подкидыш наконец узнал, что такое любовь? Сомневаюсь. Как думаешь, сколько понадобится Хейвен, чтобы понять: выбрала не того брата? Не то чтобы Гермес и Аполлон были без изъяна — но кто угодно лучше тебя.
Стул скребёт по полу. Кто-то поднимается — может, чтобы помочь мне.
— Сядь, Афродита, — приказывает Рея. — Никому не двигаться. И уж тем более — не вставать. Поняли? Сидеть, — последние два слова она выстреливает, дрожа от злости.
Кронос отпускает мой подбородок и приставляет острое стекло к моей щеке, прикидывая угол — как резать.
— Ты хочешь Хейвен, — констатирует. — Но её хотим и мы с матерью. Мы хотим, чтобы она стала одной из нас. Лайвли.
Я отчётливо слышу реакции братьев и сестёр. Несмотря на запрет, Афина первой громко возмущается. Краем глаза вижу Аполлона и Гермеса — они переглядываются, рты распахнуты.
— Вы ещё не сделали выводов с прошлого раза, с Минтой? — спрашиваю. — Вы же хотели и её.
— Хотели. И она не прошла лабиринт. Мы позволили ей работать на нас, на вторых ролях. Думали, она лучше, чем оказалась, — вступает Рея. — Хейвен нас не разочарует. По крайней мере, надеемся.
Нет. Нет. Нет. Всё это неправильно. Нет. Нет. И ещё раз, чёрт возьми, нет.
— У неё есть семья. Она не заслужила всего этого, — шиплю.
Я на миг боюсь, что родители взбесится, но Кронос откладывает разбитый бокал и делает неожиданное: опускается передо мной на колено и берёт моё лицо в ладони.
— Нет, она не заслужила. И мы не заслужили, чтобы наш сын ошивался с девчонкой. Отвлекается. Вот кто она. Как и любовь вообще. Бесполезные вещи. Вы знаете, свою задачу, своё будущее. И никто не должен мешать.
— Это всего лишь секс, — бормочу.
— Это не «всего лишь секс», — орёт он мне в лицо. Его ладонь сползает к шее и сжимает чуть сильнее, чем нужно. — Ты поклялся говорить мне правду, Хайдес. Соври ещё раз — и я изуродую твоё лицо так, что ты себя в зеркале не узнаешь!
Слюна попадает «не туда». Я закашливаюсь и щурюсь, не в силах выдержать ярость, слепящую его зрачки.
— Прости, отец.
Он будто остывает — ослабляет хватку. Проводит по щеке, как поглаживая.
— Хейвен — хороший выбор, но не единственный, — этого хватает, чтобы я распахнул глаза. — Если будешь держаться от неё подальше, если оттолкнёшь и прекратишь эти подростковые сопли про закаты и «трах на берегу», мы оставим её в покое.
Медлю. В этой угрозе что-то не сходится.
— А если я не захочу? Если не сделаю этого? Вы не можете заставить её играть. Стать одной из нас. Она не станет.
Кронос смотрит серьёзно, но, видимо, сдерживался — потому что лицо ломается в злую улыбку. Он смеётся так, что отпускает меня и хватается за ножку стола. Рея бесстрастна, а братья с сёстрами шокированы, как и я.
— Ты серьёзно, сынок? — спрашивает, всё ещё забавляясь. — Думаешь, Хейвен откажется от наших денег? От нашей помощи? У отца уже долги. Я могу довести их до такого, что деньги им понадобятся ещё отчаяннее. Я могу заставить её умолять стать одной из нас.
— Она не… — пытаюсь возразить.
Кронос резко встаёт, цепляет меня за шею. Дёргает вверх — я привстаю, и к лёгким приходит всё меньше воздуха.
— Хейвен такая же, как мы, как ты. Она живёт ради победы. Нет ничего важнее игры, денег и семьи. Она бы никогда не выбрала тебя. Запомни, сынок. Потом спасибо скажешь.
Поняв, что мне не хватает воздуха, он отпускает.
Мне нечего сказать. Нечем крыть. Потому что нет ничего, что могло бы вытащить меня отсюда. Кроме как принять условия. А я не могу позволить отцу провернуть с Хейвен свои фокусы.
— Если я закончу… всё, — лепечу по-идиотски, — вы оставите её в покое? Мы столкнёмся через неделю — и на этом конец?
Прежняя ярость исчезает. Сразу. Будто её и не было. Он поправляет мне пиджак на плечах, зачесывает волосы назад — тщетная попытка навести порядок.
— Сделаем так, Адис мой.
Горло сухое, слюна не сглатывается. Сердце по-прежнему колотится, как сумасшедшее. Но я не спорю. Я не хочу, чтобы Хейвен досталась наша судьба — даже если в ней хватает «плюсов». И как бы ни было больно физически от мысли, что мне придётся оттолкнуть её, ещё больнее — представить, что она станет частью семьи.
Отец садится, готов есть, будто ничего не случилось. Я почти поднимаюсь, когда в поле зрения появляется рука. Маленькая, тонкая рука. Рука Афродиты. Сестра улыбается мягко — молча обещая, что всё позади и будет лучше. Я хватаю её, хоть и не использую, чтобы встать: для неё я слишком тяжёл.
Я обнимаю её за плечи, прижимаю к груди, а запах цветов и лаванды щекочет ноздри.
— Se agapó, aderfe mou, — шепчет она мне, прежде чем мы расходимся по местам.
Я ем молча. И ни на кого не смотрю. Во мне — смерть. Я коснулся врат Рая, они распахнулись для меня. И я снова рухнул в Ад. Где мне и остаться навсегда.