Восхождение в рай
Рай в греческой мифологии — это Елисейские поля, место вечного покоя и счастья для душ героев и смертных, признанных богами достойными. На Елисейских полях нет страданий и лишений — только полная и светлая жизнь.
Хайдес прижимает меня к двери, в то время как его руки возятся с корсетом моего платья, нащупывая молнию. Его лицо всё ещё утонуло в моей груди, язык оставляет дорожку бесконечных поцелуев, клеймя кожу своей слюной. Он поднимается к шее, достигает уха и прикусывает мочку, дыхание урывистое, заставляющее его останавливаться.
— Да как, чёрт возьми, это расстёгивается, — шипит он, раздражённый.
Я прыскаю со смеху:
— Думаю, его нужно снимать целиком…
Его руки покидают мои бёдра и скользят вверх по телу. Я слышу, как он ругается себе под нос, и в тот же миг — звук рвущейся ткани заполняет тёмную комнату. Мы замираем. Корсет сползает до живота, обнажая меня наполовину.
— Ты только что порвал платье? — спрашиваю, ошеломлённая.
— Да.
Я ставлю ноги на пол, помогая ему стянуть его совсем. Хайдес на секунду застывает, разглядывая моё полуголое тело; облизывает нижнюю губу и смотрит на меня, как хищник на добычу. Но сквозь пелену желания в его глазах проступает что-то человеческое. Этот его взгляд буквально вырывает у меня дыхание.
— Что ты делаешь? — шепчу дрожащим голосом. Внутри я молюсь, чтобы он продолжил.
Вместо этого он гладит моё лицо, переплетает пальцы с моими волосами. Наклоняется и касается щёки лёгким поцелуем — и от этого я дрожу сильнее, чем от любого настоящего.
— Хотел на тебя посмотреть, — признаётся. — Ты так красива, Хейвен. Такая… болезненно красивая.
— Гермес отлично поработал. Жаль только, что платью конец.
Неожиданно его большой палец скользит по моим губам, будто хочет стереть помаду. Другая рука медленно перебирает мои волосы. Меня пробивает смех.
— Что ты вытворяешь?
Он останавливается, и взгляд становится ещё более восхищённым.
— Дело не в платье и не в макияже. Ты красива сама по себе. Мой маленький уголок рая…
— На земле? — подхватываю я, цитируя песню, под которую мы танцевали.
Он качает головой:
— В Аиде. Ты — мой маленький уголок рая в аду, Хейвен. Луч света, пробивающийся сквозь заволочённое тучами небо. То ощущение, когда кажется, что вот-вот польёт дождь, но вдруг выглядывает солнце и согревает кожу.
Я больше не выдерживаю. Обвиваю руками его шею и притягиваю к себе, позволяя нашим губам встретиться снова. И пусть прошло не так уж много времени — кажется, что вечность. Всё так, как я помнила. Те же ощущения, что преследовали меня неделями перед сном. Те же эмоции, которые я безуспешно пыталась вытеснить.
Хайдес рычит в поцелуй и вторгается настойчиво, но медленно. Его язык ищет мой, смакуя каждую секунду, и дрожь пробегает вдоль позвоночника. Я стягиваю с него пиджак, обнажая тело, высеченное как у бога. Провожу руками по его коже, жадно впитывая каждый горячий сантиметр.
Я пытаюсь прижаться плотнее, но его ладонь скользит вниз, и он касается меня поверх ткани белья. Улыбается в поцелуй:
— Уже куда более влажная, чем тогда в море.
— Ну так используй это с толком, — парирую я.
Он замирает на миг, затем стягивает брюки и остаётся в боксёрах.
— А ты просто раздвинь ноги. Остальное я сделаю сам, маленькая наглая бестия.
Я тоже улыбаюсь. Его пальцы играют с краями моего белья, мучительно медля.
— Может, тебе стоит отнести меня в кровать?
Он цокает языком и отстраняется. Я не успеваю возмутиться — он уже опускается на колени. Берёт мою руку, прижимает губы к её тыльной стороне, целует, не сводя с меня глаз.
— Я не смогу сказать тебе то, что ты хочешь услышать. Но клянусь: каждый раз, когда позволишь мне быть рядом, я встану к твоим ногам и сделаю всё, что тебе нужно.
Сердце сбивается с ритма.
— Как думаешь, чего я хочу сейчас?
Он стягивает бельё вниз по моим ногам. Я поднимаю стопы по очереди, освобождаясь. Нет времени стыдиться наготы. Его руки ложатся мне на колени и скользят выше. С лёгким нажимом разводят бёдра, выставляя меня навстречу ему, беззащитную.
Я зарываюсь пальцами в его волосы и тяну к себе. Его губы осыпают поцелуями мои бёдра и двигаются к самому сокровенному. Сначала — лёгкие, невинные касания. Но стоит мне застонать, как на смену приходит язык: жадный, настойчивый. Я двигаюсь в такт, и, как бы ни нравилось видеть его голову между моих ног, глаза я закрываю.
— Хайдес… — выдыхаю я.
Его ногти вонзаются в мою кожу.
— Не заставляй меня ждать, — умоляю.
Он поднимает взгляд. Облизывает губы, втягивая мой вкус.
— Скажи. Вслух, Хейвен. Скажи, чего ты хочешь.
— Хочу чувствовать тебя внутри, — отвечаю без тени сомнений.
Он рывком поднимается, подхватывает меня на руки и бросает на кровать. Стоит сбоку, рассматривая моё обнажённое тело, распластанное на его холодных простынях. Улыбается, не сводя глаз. И вместо смущения я ловлю себя на мысли: пусть смотрит вечно.
Я тянусь к нему и, прежде чем он успевает что-то сказать, стягиваю с него последнее. Теперь уже я улыбаюсь, разглядывая каждый дюйм. Мои руки ложатся ему на бёдра и скользят к шраму. Хайдес вздрагивает. Я приближаю губы — он отстраняется.
— Хейвен… — его голос полон боли.
Я впиваюсь пальцами в его кожу и начинаю осыпать её поцелуями. Не страстными — нежными, бережными. Медленно провожу губами по шраму, и Хайдес зарывает пальцы в мои волосы. Держит меня за затылок, пока я целую каждую часть его тела, которую он считал испорченной навсегда. Потом я бросаю на него взгляд из-под ресниц, и он отвечает — робко, смущённо.
— Я всегда хотела прикоснуться к твоему шраму, — признаюсь.
— Он уродливый, — отводит он лицо.
Я поднимаюсь на колени, ловлю его голову ладонями и заставляю посмотреть в глаза.
— Он прекрасен, — поправляю твёрдо, с дрожью в голосе. — По-настоящему прекрасен.
В его глазах что-то меняется. Черты лица смягчаются, и он накрывает мои руки своими.
— Теперь, когда ты сама её поцеловала, наверное, да.
Я улыбаюсь. Он отвечает тем же. И медленно укладывает меня спиной на матрас, устраиваясь сверху. Он ничего не делает. Просто отводит волосы с моего лица и смотрит.
— Хочешь знать забавный факт? Когда у тебя есть явный физический дефект, люди думают, что должны обращаться с тобой так, будто его нет. Так делает моя семья. А я хочу, чтобы люди видели шрам, что тянется по всей левой стороне моего тела — от лица до стопы. И ты это делаешь, Хейвен. Твои глаза самые честные: ты видишь мою рану и не притворяешься, будто её нет. Ты видишь её и находишь красивой. С тобой я чувствую себя нормальным.
Я глажу его щёку, и он пьянитcя от моего прикосновения. Тихо вдыхает, и горячее дыхание касается моей кожи. Луна за нашими спинами направляет на него луч света — словно выбирает своим любимцем. И я согласна с ней.
— Можно спросить? — шепчу.
— Конечно.
— Если ты когда-нибудь влюбишься в меня… — выдыхаю, чувствуя себя глупо. — Если вдруг узнаешь, то чувство, которого никогда не знал, и это окажется ко мне… ты скажешь мне?
Его лицо становится печальным.
— Я постараюсь, Persefóni mou.
Он целует меня, не давая договорить. Его тело наваливается на моё, и я рефлекторно раздвигаю ноги, впуская его. Обхватываю его за спину как можно ниже и толкаю к себе, жадная, чтобы наши тела слились воедино. Хочу, чтобы каждый дюйм моей кожи соприкасался с ним.
Я обвиваю ногами его бёдра, и когда наши пахи сталкиваются, Хайдес стонет на моих губах. Он отрывается лишь затем, чтобы атаковать мою шею. Я запрокидываю голову, пытаясь хоть как-то дышать. Его ладонь сжимает мой ягодицу и поднимает меня навстречу. Он замирает и смотрит прямо в глаза.
— Ты уверена?
Слов ему мало. Я беру его член рукой и провожу им по своей влажности, останавливая там, где жажду больше всего. Не впускаю. Просто оставляю, глядя на него твёрдо.
— Ты когда-нибудь представлял меня голой в своей постели, с раздвинутыми для тебя ногами?
Его кадык дёргается — застала врасплох. Но он быстро берёт себя в руки.
— Больше раз, чем ты можешь вообразить. Столько, что стыдно, Хейвен.
Я целую его нижнюю губу и, когда он хочет углубить поцелуй, отстраняюсь. Двигаю бёдрами к нему, и из его груди срывается гортанный звук.
— Я тоже, — признаюсь. — Каждую ночь представляю твои руки, твои поцелуи, твоё голое тело на моём и твой хриплый выдох у уха, когда ты кончаешь. Покажи мне это. Сделай реальностью.
Хайдес ухмыляется и тянется к тумбочке. Достаёт из ящика блестящий пакетик, рвёт его одним быстрым, но уверенным движением.
Вернувшись, он целует меня в шею и прижимается к уху, в то время как кончиком скользит у входа. Я задыхаюсь, и он довольно усмехается:
— Я дам тебе лучшее, Persefóni mou.
Он толкается — и входит до конца. Полностью. Решительно. Я выгибаюсь дугой, запрокидываю голову и громко стону, захлёбываясь от наслаждения, когда чувствую его внутри.
Хайдес ругается грязно. Повторяет моё имя снова и снова, оставаясь неподвижным. Потом начинает двигаться. Я слишком ошеломлена, чтобы помочь. Остаётся лишь позволять его бёдрам входить и выходить медленно, но всё глубже. Я выдыхаю его имя и, смутившись, прикрываю рот ладонью.
Когда я начинаю двигаться ему навстречу, Хайдес рычит, как зверь. Наклоняется, не прерываясь, и вгрызается в моё плечо. Боли нет, только новая волна удовольствия. Поднимается к уху и дышит тяжело:
— Хотел бы встретиться с твоим отцом и сказать, что он должен был назвать тебя Heaven — с «е». [прим. пер.: игра слов: Haven («убежище») и Heaven («рай»)]. Быть внутри тебя, Хейвен, значит быть в раю. — Его ладонь сжимает мою грудь властным жестом. — Мой маленький уголок рая.
У меня нет дыхания. Не знаю, от слов или от его движений. Я могу только мычать в ответ, глаза закатываются при каждом его толчке.
Он тоже дышит с трудом. Его каменная грудь вздымается и опадает, но хватает сил шептать моё имя, как мантру. Только через миг я понимаю: он не произносит «Хейвен». Он шепчет:
— Моя богиня.
Когда он приподнимается, я следую за ним и оказываюсь у него на коленях. Его руки крепко держат мои бёдра, помогают двигаться. Волосы бьют по спине, лицо поднято к потолку. Хайдес осыпает меня поцелуями, застревает на груди и метит её мелкими укусами. Я вцепляюсь в его затылок, безмолвно умоляя не останавливаться.
Я хочу, чтобы это не кончалось. Оргазм накатывает, и я уже жажду продолжения. Хайдес будто чувствует это или сам близок — потому что ритм становится быстрее, движения резче, сбивчивее. Мы задыхаемся в унисон, мои мышцы судорожно сжимаются вокруг него.
Я кончаю первой — с долгим стоном, зажмурив глаза, с дрожащими от удовольствия ногами. Когда открываю их, он смотрит на меня. Смотрит, словно молится. В его взгляде смешаны восторг и счастье, и он прекрасен до боли.
Я продолжаю двигаться, зная, что ему осталось немного. Его пальцы вонзаются в мои бёдра, уже не в силах направлять меня. Он запрокидывает голову, кадык двигается, дыхание сбивается — оргазм накрывает его. Я жадно наблюдаю каждую грань, каждую тень на его лице. Но это и не нужно — он не скрывается. Показывает всё. И я благодарна ему за это. Как за его улыбки, что принадлежат мне. Как за его взгляды — нежные и злые. Как за наши войны и перемирия. Как за его руки — и мягкие, и властные. Его тело принадлежит мне: я поняла это, когда впервые поцеловала его шрам.
Я цепляюсь за его плечи в финальном толчке. Хайдес ругается и целует меня. Целует всей душой, лишая воздуха. Я прижимаюсь к нему изо всех сил и не хочу отпускать. Не хочу, чтобы он выходил. Хочу держать его в себе. Всегда.
Мы отрываемся с неохотой, и я кладу лоб к его лбу. Наши дыхания смешиваются, как будто мы делим один воздух. Он всё ещё во мне, неподвижный, не собирающийся уходить. Держит меня прижатой к себе. Разлука была бы болью.
— Хайдес? — зову тихо.
Он кивает, слегка стукается со мной лбом и улыбается.
— Можно скажу кое-что?
— Да.
Он облизывает губу. Подушечки пальцев прочерчивают мой позвоночник и останавливаются у основания шеи. Он охватывает её обеими ладонями и целует резко, прикусывая мой нижний край губы и втягивая его между зубами.
— Это вообще ни разу не был «просто секс», — шепчет, будто секрет.
Он не даёт мне возразить: кладёт указательный палец на мои губы — мягко просит молчать. Укладывает меня под ставшими тёплыми простынями и ложится рядом; обнимает и прижимает к себе. Прижимает так, как прижимают после первого глотка того, что называют любовью.
Меня возвращает из сна лёгкое касание. На меня смотрят серые глаза. Голова Хайдеса покоится на белой подушке, чёрные спутанные пряди оставляют на ней «пятна». Одной рукой он охватывает меня за талию, другая поднята и ласкает мою щёку.
— Хейвен, почти рассвет. Спустимся к морю? — шепчет.
Если бы это был не он, я бы отказала. Точнее, даже не ответила бы и снова уснула. Но в глазах Хайдеса вспыхивает надежда — вижу, как это для него важно. Да и кого я обманываю? «Хочу заняться с ним сексом прямо у кромки воды».
Брови Хайдеса взлетают. Рука замирает.
— Прошу прощения?
Каждая мышца во мне каменеет.
— Что?
— Ты сказала, что хочешь заняться со мной сексом на берегу?
Я раскрываю рот. Захлопываю. Хайдес смеётся, а мои щёки вспыхивают. Я ещё полусплю, тормозов у мозга ноль.
— Это должна была быть мысль. Она… вырвалась.
Он перекатывается на кровати; простыни обвивают его бёдра так низко, что открывают большую часть паха. Мой взгляд прикован к нему, к тому, как бронзовая кожа контрастирует с белизной ткани.
— Не знаю, Хейвен, — тянет задумчиво. — Не уверен, что хочу снова с тобой переспать.
Я рывком поднимаюсь и выдёргиваю у него из-под головы подушку — шлёпаю ею по лицу. Сквозь пух слышу его громкий смех. Соскальзываю с кровати и начинаю искать хоть какую-то одежду.
— Можно встретить этот чёртов рассвет без твоих комментариев? Спасибо.
Я открываю наугад ящики шкафа, и тут две руки подхватывают меня и отрывают от пола. Я извиваюсь как могу, но Хайдес не морщится, и я сдаюсь.
— Тише, маленькая бестия, — журит он.
На нём уже худи и штаны. Я фыркаю:
— Чего ты хочешь?
Он зарывается в мои волосы и дотягивается до уха — похоже, ему полюбилось шептать.
— Ничего на себя не надевай.
Я зависаю, выбитая из колеи. Это как понимать? Поворачиваю голову насколько получается, выискивая на его лице намёк на шутку.
— Хайдес. Мы не можем спуститься на пляж голыми.
Он приподнимает бровь:
— А кто сказал?
— Температура. И комнаты твоих братьев, из которых нас могут увидеть.
Он уже готов возразить.
— Хочешь, чтобы Аполлон видел меня голой? Или Гермес? — добиваю я.
Он мрачнеет и опускает меня. Распахивает правую створку шкафа и вытаскивает чёрную худи. Я тянусь взять её, но он молча натягивает её на меня сам. Подправляет, отходит на шаг, оглядывает.
— Идеально.
— По-моему, нет, — бурчу, глядя вниз. — До колен. Слишком большая.
— По-моему, у тебя хорошо получается иметь дело с большими вещами.
Я шумно выдыхаю, но одаряю его ангельской улыбкой:
— Не знаю. Спросим у Аполлона?
Во взгляде Хайдеса вспыхивает ярость. Он делает шаг — и уже поднимает меня, просовывая руки под худи и беря за попку. Несёт к балконной двери и прижимает к стеклу, плотнее притесняя к себе.
— Осторожнее с провокациями, — цедит. И всё же я вижу, как он подавляет смешок.
Я обвиваю его шею и прижимаю живот к его животу.
— Да?
Он поддаётся, прижимая ещё сильнее.
— Ты адская заноза, знаешь? Благодари, что мне нравишься, иначе давно бы сбросил в море.
Он касается моих губ быстрым поцелуем и распахивает балконную дверь. Я пытаюсь спрыгнуть, но он лишь крепче сжимает меня и шагает по балкону со мной на руках. Спускается по лестнице к тропинке, ведущей на приватный пляж. Небо уже трогают первые проблески рассвета, ночь сдаёт смену новому дню. Воздух свеж, но не такой холодный, как я ожидала, пахнет солью. Тишину нарушает только шёпот волн, катающихся по берегу.
Хайдес ставит меня на песок лишь у воды — море лежит перед нами сапфировой гладью. Мы садимся рядом, почти впритык; его ладони скользят по моим ногам, изучая каждый сантиметр, никак не желая останавливаться. Да и если бы захотели — я бы первая попросила не прекращать.
— Так почему тебе так нравится рассвет? — спрашиваю.
Он смотрит краешком глаза, приподнимает бровь:
— В смысле?
— Хочешь сказать, за этой одержимостью нет истории? Правда? Кто вообще встаёт так рано просто ради него?
— Тот, кто знает, что каждый рассвет — другой, и не хочет упустить ни одного.
Его ладонь сползает на внутреннюю сторону моего бедра и замирает там, подушечками пальцев вдавливаясь в кожу. Другой рукой он обнимает меня за плечи и притягивает ближе — так нежно, так тепло, что сердце готово сдаться.
Я кладу затылок ему на плечо, устраиваюсь поудобнее и пытаюсь не отрывать взгляда от неба. Мы ведь за этим здесь.
— Полагаю, историю ты мне всё равно не расскажешь.
Он молчит. Шум воды убаюкивает, веки тяжелеют на секунду. Тепло его тела прячет лёгкий бриз. И, несмотря на солёный запах моря, я различаю в нём аромат Хайдеса — свежий, чистый.
— Я родился на рассвете, — бормочет он так тихо, что мне приходится ловить звук. — На рассвете семнадцатого ноября я появился на свет. Много лет я думал, что рассвет — мой враг, потому что никто не хотел, чтобы я родился. Думал, что я — проклятие. А потом начал смотреть иначе. Рассвет — напоминание, что я справился. Несмотря на попытки избавиться от меня до рождения и на то, что меня оставили через несколько часов, рассвет снова и снова говорит: я жив. Он напоминает: пусть меня никогда не ждали — я жив, Хейвен.
Он избегает моего взгляда, но я всё равно улыбаюсь ему. Пальцами касаюсь его щеки — той, где пролегает шрам.
— Как ты его получил?
Он напрягается, и я боюсь, что испортила момент неправильным вопросом. Он склоняет голову, и чёрные пряди закрывают лицо.
— Мои родители.
— Биологические или…
— Кронос и Рея, — уточняет.
Я замираю. Подступающая тошнота накатывает так сильно, что хочется согнуться и вывернуть всё, что во мне есть.
— Как?
Рука, застывшая на моём бедре, снова двигается. Рисует на коже воображаемые узоры и изредка исчезает под его худи — дразнит безо всякого второго дна.
— Кронос и Рея не усыновляют, чтобы «совершить добро», — рассказывает он дрожащим голосом. — Они не ходят в детдом и не тычут наугад в ребёнка. Им нужны самые многообещающие. Дети, которые как-то доказывают особый ум и стойкость к ударам жизни. Мы с братьями как раз из таких.
— И как это происходит? Как они понимают, кого «надо» взять?
Он отворачивает голову влево. Я возвращаю её к себе, подцепив пальцем за подбородок. Две серые радужки прибивают меня на месте — в них блеск и крупные слёзы, готовые сорваться.
— Чтобы доказать, что ты достоин быть их сыном, достоин роскоши и богатств, ты должен выиграть игру. Игру Лабиринта Минотавра.
Я раскрываю рот. Тот самый лабиринт, который бросился мне в глаза в первый же день. Больше всего поражает другое: когда я увидела план сверху, подумала, что выбраться невозможно. А Хайдес сейчас говорит, что он, Афина, Афродита, Гермес и Аполлон справились.
— Я вышел, — продолжает он. — Но вышел со шрамом.
Я уже собираюсь что-то сказать, но он мягко прижимает мне палец к губам и с тёплой улыбкой кивает на рассвет. Небо действительно меняется. Две крошечные розовые тучки лениво висят почти у самой воды. Море розовеет, отражая небо, и местами вспыхивает оранжевым — у меня нет слов. В жизни я видела немного рассветов, но такого не помню. Может, он самый красивый. А может, он такой, потому что рядом Хайдес.
— Хейвен, встань у кромки, передо мной, — шепчет он в ухо.
— Что?
— Сделай.
— Но…
— Без вопросов. Иди.
Я поднимаюсь, вся в сомнениях, и иду до самой воды, пока волны не омывают ступни. Скрещиваю руки на груди и смотрю на Хайдеса, ожидая.
— Ну?
Он роется в кармане, достаёт телефон. Пару секунд возится — и наводит на меня. Я всё понимаю.
— Убери эту кислую мину и улыбнись. Хочу фото самой красивой вещи, что видел сегодня.
Этой фразы хватает, чтобы я улыбнулась.
— Меня?
— Нет, рассвета. Постарайся его сильно не заслонять.
Он издевается, но с такой серьёзной миной, что я начинаю сомневаться в собственном чувстве юмора. Он взрывается смехом — видимо, у меня очень обиженная и комичная физиономия. Я не умею скрывать реакций.
— Идиот, — огрызаюсь я.
— Улыбнись, Хейвен, — мягко говорит он. Его лицо выглядывает из-за телефона, и у меня перехватывает дыхание — до чего же он красив. — Улыбнись для меня и покажи рассвету, что сегодня у него есть конкуренция.
Я улыбаюсь автоматически. Настоящей улыбкой — от уха до уха. Не знаю, сколько кадров он делает; я меняю позы и корчу рожицы. Плескаю по воде носком, стараясь забрызгать Хайдеса, но до него ни одна капля не долетает.
И когда украдкой гляжу на него, рассвет уходит на второй план. Да, цвета в небе чудесные, но то, как Хайдес на них смотрит, — ещё прекраснее. Я бы сфотографировала его и показала: он способен любить, он прекрасно знает, что это. Лучше многих. И ещё — спросила бы, так ли он смотрит на рассвет… или на меня.
Он не сводит с меня глаз, пока я возвращаюсь и устраиваюсь у него на коленях, по одну ногу с каждой стороны его бёдер. Он усмехается, довольный новой позой.
— Нравится, — шепчет, и его руки ныряют под худи, ложатся мне на талию. — Очень нравится.
Я обвиваю его шею, нависаю совсем чуть-чуть — он поднимает кверху лицо, молча прося поцелуй. Я не заставляю ждать. Едва касаюсь его нижней губы.
— Хайдес, — зову. Он сразу смотрит. — Ты когда-нибудь занимался любовью?
Он морщит лоб:
— Да, я…
— Нет, — перебиваю. — Я спрашиваю не про секс. Я про любовь.
Его кадык дёргается.
— Нет.
Я прикусываю губу — щёки уже пылают от того, что собираюсь сказать.
— Я могу показать?
Одна его ладонь срывается с моей талии и ложится под подбородок, приподнимая, чтоб я встретила его взгляд. Он изучает меня с любопытством.
— Ты хочешь показать?
Я киваю.
Он не двигается. Ждёт. Похоже, хочет, чтобы я взяла инициативу. Лишь вытаскивает из кармана презерватив. Рвёт зубами, но я забираю у него. Мы приподнимаемся ровно настолько, чтобы стянуть его боксёры и надеть.
Я снова устраиваюсь сверху и не тяну ни секунды: одним плавным движением впускаю его в себя. Мы одновременно запрокидываем головы. Я прихожу в себя первой, тянусь ближе и прижимаю лоб к его лбу.
— Смотри на меня, — шепчу.
Хайдес повинуется. И как только он поднимает веки, я начинаю двигаться — медленно, глубоко, впуская его до самого конца. Он то и дело тянется к поцелую, но вынужден прерываться, чтобы громко застонать; его стоны и шёпот волн сливаются в невероятную мелодию. Я не перехватываю их поцелуями — хочу слышать всё удовольствие, которое дарю. Оно иное, чем несколько часов назад в комнате. Потому что мы не перестаём смотреть друг другу в глаза. Мы не говорим. Мы дышим и встречаем движения друг друга, идём навстречу к оргазму.
Хайдес стягивает с меня худи — я остаюсь совсем голая. Но когда наши животы соприкасаются, я больше не чувствую себя обнажённой. Моя кожа трётся о его, и я вынуждена прикусить ему плечо, чтобы не закричать. Песок под коленями болезненно колет, по мере того как движения становятся быстрее и ровнее.
Хайдес полностью отдаёт мне рычаги. Подстраивается под мой темп. Но касается — всегда. Его ладони нигде не задерживаются надолго: он гладит меня, как святыню. Прикасается с уважением — я это чувствую, не схожу с ума. Даже когда его ладони накрывают мою грудь и пальцы скользят по соскам, это почтительно. Круговые движения сводят меня окончательно. Я пытаюсь спрятать лицо в его шее, но он не даёт. Тогда запрокидываю голову и стону в голос. Вписываюсь в его стоны и шум моря. Мы — одна мелодия, полнее и прекрасней прежней.
Мы кончаем вместе. В один и тот же миг. И застываем, глядя друг на друга, без дыхания. В его взгляде туман эмоций, которым я не нахожу названия. Моё сердце гремит в груди, как часы, отсчитывающие каждую секунду счастья.
Я счастлива. Сокрушена этим невероятным мужчиной, который смотрит на меня как на богиню. Который поклоняется мне, как своей религии. Который читает каждую мою эмоцию, словно священный текст. Который поёт моё имя небу, среди стонов, будто учит этому ангелов.
Хайдес откидывает мне прядь с лица и улыбается:
— Ну что, твой знаменитый порно-сон был вот таким?
Я толкаю его, валю на спину в песок. Накидываю худи, и только когда я одета, он тянет меня к себе. Уткнувшись ему в грудь, я смещаюсь и целую его шрам. Он запускает руку мне в волосы и гладит.
Рассвет почти исчерпался. Небо светлеет до утренней лазури, солнце робко выходит, готовое согреть ещё один греческий день. Я бы осталась и снова занялась любовью с Хайдесом. Ещё раз — и услышать, как он говорит…
— Господи, могли бы предупредить, что и вы тут, — доносится голос.
— Чёрт, только его не хватало, — бурчит Хайдес.
Я поднимаю взгляд к линии горизонта. К нам идёт Гермес. Рядом — Афродита, но держится на пару метров дальше. Причина ясна сразу: Гермес голый. Я тут же отворачиваюсь к морю.
— Он голый, да? — вздыхает Хайдес.
— Ага. Совсем. И я не должна удивляться — видела его уже как мама родила. Но каждый раз как впервые.
Гермес пробегает мимо нас, как ракета, и с головой уходит в воду, с громким всплеском. Вскоре выныривает, отплёвываясь во все стороны.
Он уже открывает рот, чтобы что-то мне сказать, но склоняет голову набок, щурится и указывает на нас с Хайдесом:
— Вы двое только что кончили на этом пляже, да?