Золотое яблоко
У Зевса был Гермес — его вестник. Скорость ведь и вправду была одной из черт этого бога, носившего крылатые сандалии.
Я окидываю Перси взглядом с головы до ног. И чем дольше смотрю, тем меньше он кажется мне знакомым, несмотря на то что мы провели вместе три месяца. У него всегда было доброе, простодушное выражение, слегка сутулая осанка, ленивая походка. А сейчас… полная противоположность. Губы искривлены в вызывающей усмешке, глаза прищурены — два чёрных провала, в которых не осталось и тени прежней мягкости. Он стоит прямо, идеально выпрямившись, и излучает такую уверенность и самодовольство, что я сама начинаю чувствовать себя ничтожной.
Он закатывает рукава чёрного гольфа до локтей, обнажая бледные руки с проступающими жилами. Скрещивает их на груди.
— Что случилось, Хейвен? Ты выглядишь потрясённой.
Я несколько раз моргаю.
— Значит, я не сумасшедшая. История с глазами…
Он закатывает глаза.
— Да, Хейвен, я носил коричневые линзы. Настоящая морока, если честно. Представь, однажды Лиам умудрился проглотить одну.
Мрачность момента рушится. На миг я теряю бдительность.
— Как он вообще умудрился проглотить линзу?
— Поверь, тебе лучше не знать, — отрезает Перси.
Я отступаю назад, пока не упираюсь спиной в ствол дерева. Всего несколько минут назад я была в той же позе, целуясь с Хайдесом. А теперь передо мной стоит человек, которого я считала другом, и понимаю: он всем нам лгал. Я не знаю, кто он и что ему нужно.
— Ты меня боишься, Хейвен? — спрашивает он, склонив голову набок и выгнув бровь. — А зря. Я милый. Гораздо милее Хайдеса и его семейки психов. Конечно, я тоже могу психануть, но ты ведь никогда не заставишь меня злиться.
Он подходит слишком близко, и мне некуда отступать. Поэтому я делаю единственное, что умею: притворяюсь сильной.
— Я не боюсь тебя. Я только пытаюсь понять, кто ты.
Он усмехается.
— Кто я? Я Перси. Разве непонятно?
Он издевается. И получает удовольствие.
— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Знаешь, почему я в шоке. Убери с лица эту самодовольную ухмылку.
Перси нахмуривается и делает шаг ближе.
— Да с чего ты так завелась? Ну солгал я про цвет глаз — и что? Это что, преступление?
— Ты солгал не только в этом, — шиплю я.
Говорю это с такой уверенностью, что в его взгляде что-то дрогнуло. Перси упирается рукой в ствол над моей головой и наклоняется вперёд.
— Могу заверить, цвет моих волос натуральный, если вдруг сомневаешься.
Я фыркаю. Моя тревога сменяется раздражением. Кажется, ответов от него я так и не получу.
— Ты был тем парнем из планетария. Тем, кто оставлял записки с загадками у моего порога. И тем же самым, кто явился на бал в Греции.
Перси открывает рот, но слова не выходят. Он только таращится на меня, растерянный.
— О чём, чёрт возьми, ты вообще?
— Ты всё прекрасно знаешь. Это ты посылал мне странные предупреждения. Это ты едва не задушил меня в планетарии на западном крыле Йеля. Это ты появился в Афинах, на вилле Лайвли.
Перси кривит губы.
— Ты рехнулась? Я даже не знал, что в Йеле есть планетарий. И какое ещё «в Грецию»? Я точно помню, что всё это время был в Штатах.
— У тебя есть доказательства? — выпаливаю я.
Его это забавляет. Он хмыкает и качает головой.
— Хейвен, ты слишком милая, чтобы я захотел тебя душить. Я бы никогда не причинил тебе вреда.
У меня нет слов. Я не привыкла видеть Перси таким наглым.
— Пока ты не покажешь хоть одно доказательство…
Я обрываю фразу. Тело цепенеет, словно меня пронзил ток. Голос Перси доносится издалека, слова я уже не разбираю.
Он не врёт. Это не он — тот человек с записками, предупреждениями, из планетария и с бала. Но именно о нём пытались меня предостеречь. Это он. Я уверена.
Одна из записок советовала не доверять тем, кто следует правилам, и доверять тем, кто их нарушает. Лайвли славятся тем, что правила попирают. Перси, напротив, всегда казался правильным. Но на самом деле он не до конца честен. История с глазами — лишь мелочь. Он скрывает куда больше. И я почти уверена: Лиззи на самом деле зовут Элизабет. Та самая Лиззи, что пару вечеров назад была среди Лайвли.
Когда я снова фокусирую взгляд, он уже прикусывает губу, сдерживая улыбку.
— Вижу, ты наконец поняла.
Я резко хватаю его за ворот.
— Значит, ты всё-таки врёшь. И много о чём.
Перси переводит взгляд с моей руки на моё лицо. Его чёрные глаза светятся насмешкой.
— Ты такая забавная, Хейвен. Даже жаль было наблюдать, как ты тратишь время на этого идиота Хайдеса Лайвли.
Я отдёргиваю руку, но он перехватывает её на полпути. Держит неожиданно бережно, разворачивая ладонь, будто рассматривает её.
— Записки писал не я. Потому что они предупреждали тебя обо мне. И ещё — я знаю, кто их писал. Знаю эту личность. Когда закончу с тобой, отправлюсь и покончу с ней.
— Кто это? Как зовут? Она учится здесь?
Он запрокидывает голову и разражается громким смехом. Я пользуюсь моментом и вырываюсь. Скрещиваю руки на груди, жду, пока он отсмеётся. Рядом звучит гитара — Аполлон играет что-то незнакомое, и все слушают только его. Даже Лайвли. Никто не смотрит на нас. Мне хочется уйти и дождаться моей Drops of Jupiter, но я слишком жажду ответов.
— Я не могу сказать, кто это, — произносит он, отдышавшись. Щёки его раскраснелись. — Но скоро сама узнаешь. Могу сказать лишь одно…
— Что именно?
Он почти прижимается ко мне животом, и меня охватывает паника.
— Ты в опасности, Хейвен. Ты влипла в такую кашу, что я и представить не могу, как ты выберешься. И знаешь, что хуже всего? Что бояться тебе надо не меня, а самих Лайвли.
Я сжимаю зубы. Первым порывом хочется послать его к чёрту. Какая-то часть меня привязалась к этим пятерым, и я ненавижу, когда на них гонят.
— По-моему, именно ты тут псих ненормальный. — Я упираюсь ладонями ему в грудь и пытаюсь оттолкнуть, но без толку. — Отойди.
Его настроение меняется мгновенно. Он делает шаг назад, но перехватывает мой запястье слишком крепко.
— Они придут за тобой, Хейвен. Для них ты — золотое яблоко. Я твой шанс уйти. Но ты должна довериться мне и никогда больше не разговаривать с Лайвли.
Золотое яблоко? Я дёргаюсь, освобождаюсь, но Перси тут же хватает меня за обе руки. На этот раз он выглядит встревоженным; после всей своей бравады в нём появляется страх, что я не поверю.
— Я серьёзно. Ты должна меня послушать.
— Я тебя выслушала и решила, что ты несешь полный бред, — выпаливаю. — Больше ничего слышать не хочу. Отстань и проваливай.
Перси делает шаг ближе:
— Ты не можешь быть с ними. Ты даже не понимаешь, что…
— Она уже сказала тебе отстать словами, — прерывает другой голос из темноты. — Я повторю руками. У тебя три секунды.
Из тени выходит Хайдес, и свет от ёлочных гирлянд полностью выхватывает его фигуру. Ярость искажает его лицо, придавая черты чего-то по-настоящему адского. Его правая рука дёргается — знакомый нервный тик, и мне страшно подумать, что вот-вот это обернётся кулаками, пущенными в ход против Перси.
— Отпусти, — повторяю я, растягивая каждую букву.
Перси облизывает губы и всё-таки подчиняется. Поднимает руки вверх, а взгляд метается от меня к Хайдесу и обратно.
— А чего ты так бесишься? Ты же сам на днях трахнул Лиззи в двух шагах от Хейвен. Тебе бы голову проверить, Хайдес.
На это трудно возразить. Но сейчас не момент срываться на Хайдеса. Потому что, как ни странно, именно ему я сейчас доверяю больше.
Он в несколько шагов оказывается передо мной, заслоняя меня от Перси. Но не бьёт.
— Убирайся. Просто убирайся.
Перси тяжело вздыхает и пожимает плечами. Кивает мне, поднимая руку в лёгком салюте:
— Увидимся, Хейвен. Спокойной ночи.
Мы молча смотрим ему вслед, пока он не исчезает из виду. Тогда Хайдес поворачивается ко мне, и кажется, у нас на лицах одинаковое выражение недоумения.
— В порядке?
Я киваю. Но внутри всё дрожит. Перси — сосед по комнате моего брата. Перси всё равно будет рядом. А то, что он сказал… Я не поняла ничего, но это оставило липкое беспокойство внутри. Тот парень из Греции уверял, что не хотел причинить мне зла. И он, и Перси твердили одно: доверяй именно им.
— Провожу тебя в комнату, — нарушает тишину Хайдес. Голос у него холодный, но в интонации — намёк на заботу. Наверное, выгляжу и правда испуганной.
Я готова сказать, что справлюсь сама, но в этот момент во дворе раздаются первые аккорды Drops of Jupiter. Я застываю на месте, не в силах отвести глаз от Аполлона. У меня не было стопроцентной уверенности, но теперь сомнений нет — он действительно играет её.
— Хейвен? Идём? — Хайдес стоит рядом, глядя на брата с каменным лицом.
— Сначала дослушаю.
Он не спорит. Стоит рядом — жёсткий, напряжённый, но не двигается. Мне всё равно. Я не свожу глаз с Аполлона. Для того, кто утверждает, что играет «на слух», он чертовски хорош. Потом замечаю у его ног телефон с подсвеченным экраном. И понимаю: он тайком подсматривает ноты.
Я чувствую взгляд Хайдеса, но не отвечаю. Потому что Аполлон поднимает голову и сразу находит меня глазами. Сбивается на одной ноте, и все слышат — но никому не важно. Он слишком красив в этот момент: волосы обрамляют лицо, пальцы ловко перебирают струны, и даже если бы он перестал играть, люди продолжали бы сидеть и просто смотреть на него.
В финале я шепчу беззвучное «спасибо». Он кивает и одаривает меня улыбкой с ямочками.
Справа раздаётся нарочитое покашливание.
— Ну так себе сыграл. Можно было принять за любую песню.
Я прячу улыбку и не ведусь. Прохожу мимо, направляясь к ближайшему входу в Йель. Хайдес тут же догоняет:
— Я знаю дорогу.
— Перси может подкараулить, если ты будешь одна.
— Аполлон тренирует меня. Я вполне могу врезать кулаком.
Он молчит. Наверное, задет за живое.
— Судя по твоим обнимашкам, тренировки идут неважно, — бормочет спустя пару секунд.
Мне хочется встряхнуть его до одури. Перси был прав: ему стоит примириться со своим же мозгом. Хайдес намеренно держит меня на расстоянии, а потом вдруг становится мягче — и я снова строю иллюзии, которые он тут же рушит.
Он смотрит на меня с видом победителя. Жестом указывает на коридор впереди. Я шиплю ругательство, достаточно громко, чтобы он услышал, и ускоряю шаг. Чем быстрее доберусь до комнаты, тем быстрее уйдёт с глаз этот самодовольный тип.
— Ты какая-то нервная, — насмешливо замечает он, легко удерживая мой темп.
— В полном порядке. — Он смеётся над моей ложью, и от его хриплого смеха у меня в груди что-то сжимается.
И тут меня осеняет.
— А почему ты не спросил, о чём мы говорили с Перси?
Смех обрывается. Между нами повисает тишина, только шум студентов вокруг.
— Потому что я всё слышал, — признаётся он.
Я резко оборачиваюсь. Хайдес тут же отводит взгляд.
— Ты подслушивал? — я так поражена, что даже сбиваюсь с дороги. Он хватает меня за локоть и разворачивает на нужный поворот.
— Да.
Отпускает и идёт вперёд.
— И ты думаешь, что я оставлю это без объяснений?
— Конечно, нет. Ты же у нас великая заноза в заднице. — Он бросает на меня косой взгляд, видя, что я жду продолжения. Поднимает бровь. — Но, если ты рассчитываешь, что скажу больше — забудь.
Мне приходится почти бежать, чтобы не отставать.
— Зачем ты шпионил?
— Не твоё дело.
— Зато разговор с Перси — твоё?
— Именно.
Он говорит так спокойно и уверенно, что у меня руки чешутся показать ему парочку приёмов, которым меня учил Аполлон. Но мы уже дошли до моего общежития. До самой двери в комнату, которую я делю с Джек.
Взгляд Хайдеса падает вниз, и он хмурится.
— И кто тебе это подарил?
Я опускаю глаза. Роза. Я так и оставила её у порога, с запиской со своим именем. Хайдес присел на одно колено, вертит стебель между пальцами.
— Не знаю, — бормочу, смущённо. — Каждое утро кто-то оставляет тут розу. Думаю, это тот же парень с записками.
Он криво усмехается:
— Влюбился в тебя? Теперь шлёт предупреждения, а в придачу — красные розы?
Я пожимаю плечами, не развивая тему. Разбираться в психологии этого чокнутого дружка Перси у меня нет ни сил, ни желания. Тем более что сейчас у меня проблема поглобальнее.
Хайдес это замечает — смотрит на меня в замешательстве:
— Хейвен?
Запрокидываю голову и зажмуриваюсь, глухо стону:
— На этих штанах нет карманов.
Хайдес глядит на меня, как на сумасшедшую:
— И что? В следующий раз смотри, что покупаешь…
Я прыскаю.
— Нет, проблема в другом: если карманов нет, то, где мои ключи?
Он застывает с приоткрытым ртом. Потом его взгляд тщательно скользит по мне — задерживаясь явно дольше, чем следует, будто он и правда надеется найти какой-то потайной кармашек. Ничего не комментирует. Просто стучит в дверь — вдруг Джек внутри и откроет. Двери общежитий Йеля устроены так, что, как только их прикрыл, даже без оборота ключа снаружи не открыть.
— Ну твоя вредная подружка же, наверное, там?
— Понятия не имею. Они с Ньютом сцепились, и она ушла. Куда — не знаю.
Хайдес настойчиво колотит дальше:
— Достань телефон, позвони ей.
— Я же сказала: карманов нет. Ни ключей, ни телефона с собой.
Я тянусь вперёд и, неуверенно, перехватываю его руку, всё ещё стучащую по дереву. Опускаю её ему к бедру, губы сжаты в тонкую линию. Он не возражает и сдаётся.
— Буду ждать, — объявляю.
Хайдес оглядывается:
— А если она не вернётся?
— Рано или поздно вернётся спать.
— А если поздно? Что ты тут одна собираешься делать до ночи?
Он переживает или просто нагнетает? Я массирую виски под его пристальным взглядом:
— Тогда попрошу Ньюта пустить меня к себе.
— Он же делит комнату с Лиамом? — уточняет. — И с Перси?
Киваю.
Его кадык резко дёргается, ладонь снова сжимается в кулак — теперь, кажется, уже не для стука.
— Исключено. Туда ты не пойдёшь.
Я закатываю глаза и поворачиваюсь к выходу в сад — поискать брата. Или Лиама. Ну ладно, лучше бы всё-таки брата. Хайдес возникает передо мной как проклятие — настолько быстро, что я врезаюсь ему в грудь, а его ладони ложатся мне на талию, выравнивая.
— Переночуешь у нас, — шепчет он, будто даже не хочет, чтобы я это расслышала.
Я прикусываю губу. Не хочу ответить сгоряча. В конце концов, там ещё Гермес и Аполлон. Мы не будем одни. И в одну кровать я с ним не лягу.
Он, уверенный, что загнал меня в угол, ухмыляется:
— Но учти: у меня одного двуспальная кровать.
— Значит, я с Аполлоном потеснюсь на его, — парирую.
Улыбка умирает. Он снова натягивает на себя маску равнодушия, пожимает плечами:
— Как хочешь. Пошли.
Две болтающие в коридоре девчонки провожают нас взглядами — и я уверена, что им на меня плевать. И их можно понять: рядом с Хайдесом Лайвли даже если и будет идти Господь Бог, смотреть всё равно будут на Хайдеса.
Он нарочно сбавляет шаг, будто давая им ещё пару секунд полюбоваться. Я раздражённо смещаюсь так, чтобы первой в поле зрения оказалась я, а не он. Хайдес усмехается; чтобы сохранить вид взрослой и ни капли не инфантильной, я показываю ему средний палец.
Между нами, уже не так холодно. Мы как будто откатились к состоянию «до поцелуя», «до опасной близости». Шаг назад — да. Я бы предпочла шаг вперёд в постель, но и так сойдёт. Пусть.
Йель гудит рождественской тусовкой. Мы растворяемся в толпе у парадного входа и сворачиваем в крыло общежитий Лайвли. Там хаос ещё плотнее — народу больше, чем у нас. Хайдес цепляет крючком указательного пальца мои джинсы и тянет к себе, прокладывая дорогу. Хотя в этом нет нужды: Лайвли разводит толпу, как Моисей воды.
Я держу голову опущенной, пока не вижу, как дверь распахивается. Проскальзываю внутрь и выдыхаю с облегчением. Но когда она закрывается, и я оглядываюсь, сердце подпрыгивает к горлу.
Гермеса и Аполлона нет. Мы одни. И неизвестно — надолго ли.
Хайдес, будто ничего особенного, вешает ключ на крючок и принимается расстёгивать оставшиеся на рубашке пуговицы. Проходит мимо, стягивая рукава, и ткань с шелестом падает на пол, открывая моему взгляду широченную спину. И хотя он стоит ко мне вполоборота, я прекрасно вижу его руки, замирающие на поясе. Вслед за этим — треск молнии.
Глотка пересыхает. И, кажется, отопление тут выкручено как в аду.
Хлопок двери возвращает меня в реальность. Скашиваю взгляд на диван и морщусь. Я уже как-то раз на нём спала — и потом два дня ныла спина.
Делаю три быстрых шага и влетаю в комнату Хайдеса. Он стоит у шкафа в одних спортивных штанах, спущенных на бёдра так низко, что видна V-линия.
— Ты ещё что хочешь?
Многое, что вслух не скажешь. Я глубоко вздыхаю:
— Я не хочу на диван. Он неудобный.
Он довольно щурится:
— Знаю. И я туда не пойду, чтобы уступить тебе кровать.
Я скрещиваю руки и облокачиваюсь о косяк:
— Намекаешь, что спать будем вместе, на твоей двуспалке? — подтруниваю.
Хайдес закрывает створку, пересекает комнату и опускается на покрывало:
— Разве ты не собиралась забиться к Аполлону в его детскую койку?
Я беззаботно пожимаю плечами, надеясь, что моя «пофигистка» выглядит убедительно:
— Окей. Тогда пойду к нему. Как думаешь, стырить у него футболку, чтобы было удобнее спать?
Я только поворачиваюсь — и на меня обрушивается чьё-то молчаливое, но бурное присутствие. Свежий аромат Хайдеса обдаёт лицо, и через пять секунд я уже зажата между стеной и его обнажённым прессом. Глаза у него сузились, дыхание идёт через нос, ладонь у моего затылка. Пальцы ловят одну из косичек и начинают перебирать.
— Хейвен, одну вещь ты должна знать… — шепчет. — На людях я обязан держаться от тебя подальше и не показывать ни малейшей привязанности. Но когда мы одни… — он делает паузу и облизывает губу, — нет предела тому, что мы можем делать.
Лёд пробегает по позвоночнику.
— Нет предела?
Вторая рука, свободная от моих волос, ложится мне на бок. Подушечки пальцев ныряют под свитер и замирают, отстукивая по коже нетерпеливый ритм.
— И если ты думаешь, что я позволю тебе спать, прижавшись к моему братцу, в его кровати, да ещё в его вещах, — ты ошибаешься, маленькая бестия.
— А я могу и без вещей. Только майку надену.
Он сжимает мою талию ещё сильнее, пальцы впиваются в кожу, и он прижимается ко мне плотнее.
— Хейвен.
С тем бесшабашным мужеством, которое есть у тех, кто не боится выставить себя дурой (то есть у меня), беру его лицо в ладони и приподнимаюсь на носки:
— Понимаешь, почему я не сдамся? Да, ты можешь вести себя как последний урод, сколько влезет, но важны моменты вот такие. Когда ты смотришь на меня так, будто я самое красивое, что видел.
У Хайдеса сжимаются веки — чистая мука на лице.
— Ты не представляешь, как трудно было в последние дни смотреть на тебя так, будто ты для меня никто. Но, Хейвен, если я позволю себе бросать на тебя такие взгляды наедине, они заберут тебя у меня. Они сделают тебе больно.
— Я понимаю.
Он распахивает глаза, не веря:
— Что?
— Понимаю, но не принимаю те решения, что ты принял. Без разговора со мной. И, главное, твои способы были… отвратительны.
— Такими и останутся, Хейвен, потому что я не передумал, — заявляет он. Кладёт ладони на мои руки, слишком коротко поглаживает по тыльной стороне — и отступает.
Дышать снова получается ровно — и всё равно хочется, чтобы он больше не отходил.
— Через несколько дней мы летим в Афины, — продолжает он уже отстранённо. — Сыграем в этот чёртов игру Афины, боксерский матч. А потом ты сядешь на первый же рейс обратно в Штаты и сделаешь вид, что никогда нас не знала.
Он кладёт телефон на тумбочку и ложится на бок, лицом к окну.
Я не решаюсь пошевелиться. Даже если бы хотела — не смогла бы. После всего, что только что было, как лечь к нему в кровать и провести ночь рядом? Всю жизнь считала себя упрямой и несгибаемой, но этот мальчик заставляет сомневаться, что такое упрямство на самом деле.
Медленно сползаю на пол и сажусь, прислонившись спиной к стене. Смотрю на Хайдеса и думаю: а вдруг он на самом деле не спит и изо всех сил держится, чтобы не подойти и не поцеловать меня? Всё идёт не так. Мы должны были бы поссориться — и поцеловаться. А не поссориться и разойтись по углам. Если он меня хочет — должен бороться. А я знаю, что хочет.
Хуже всего то, что из-за этого у меня только сильнее чешутся руки добраться до тайны его семьи. Почему Кронос и Рея Лайвли такие опасные?
Голова откидывается о стену, я вздыхаю. Клонит в сон, и, глядишь, закончу на диване — как ни сопротивлялась.
И тут на тумбочке вспыхивает экран телефона Хайдеса — пришло уведомление. Не важно, сообщение это или нет, меня поражает цвет отсвета, который расползается по тёмному потолку: смесь оранжевого и розового.
Скидываю обувь и поднимаюсь. На цыпочках подхожу к тумбочке и тянусь к телефону Хайдеса — чисто из любопытства.
Выдыхаю прерывисто. В глазах щиплет, я прикрываю рот ладонями, чтобы не издать ни звука. Обои у него — это я. Я, на кромке моря, в Греции, на фоне рассвета. Наверное, одна из тех фотографий, для которых он просил меня позировать. Я у него стою на заставке. Я.
Смотрю на чёрные волосы Хайдеса, рассыпавшиеся по подушке. Похоже, он дремлет, поэтому осторожно пятюсь к выходу.
И в этот момент мне уже всё равно, что спать придётся на том неудобном диване. Я улыбаюсь во весь рот. Да, я, может, и наивная, потому что Хайдес сделал выбор и не собирается уступать — но… Мне достаточно знать, что мы дорожим друг другом одинаково. Разберёмся.
— …честно, молодец, — доносится приглушённый голос Гермеса с той стороны. В замке поворачивается ключ. — У Хайдеса есть свой блог на Tumblr, а ты можешь открыть YouTube-канал и заливать, как играешь. Лучше голым по пояс — лайков больше. Всем известно, что объективация…
Гермес смотрит на меня, хмурясь. Аполлон у него за спиной явно рад, что кто-то оборвал монолог брата.
— Piccolo Paradiso, ты чего тут?
— Меня заперли снаружи.
Они переглядываются.
— И где ты думаешь спать? — уточняет Аполлон. — У Хайдеса единственного двуспальная кровать.
Показываю на диван.
— Ну… если мы плотненько прижмёмся… — протягивает Гермес, и в голубых глазах вспыхивает бесёнок. — Можем уместиться у меня. Но у меня правило, Хейвен: спим голышом.
Я тихо смеюсь: какая бы красивая ни была эта зараза и как бы ни звучал у него голос, его наглость смешит. Аполлон щёлкает брата по затылку:
— Прекрати. Оставь её в покое.
Гермес недовольно потирает ушибленное место, корчит рожу:
— Что такое? Хочешь, чтобы она спала с тобой, Аполлон?
Аполлон не клюёт на провокацию. Проходит к маленькому кухонному уголку и наливает воду в зелёный стакан.
— Аполлон сказал, что тебе очень идут косички, — не унимается Гермес.
У Аполлона дрожит рука, и струя воды проливается мимо стакана на пол. Он распахивает глаза — не верит, что брат сдал его так подло:
— Герм!
Я усаживаюсь на диван; неловко. Гермес способен смутить даже табурет, не то, что живого человека. И он не закончил. Он плюхается рядом — слишком близко — и обнимает меня за плечи.
— Не волнуйся, это был просто комплимент. Я и похлеще про тебя говорил. Правда, Аполлон? — кидает он, но ответа не дожидается. — Например, в ночь на Хэллоуин. При свидетелях — у Афродиты и Хайдеса — я сказал, что в том платье я бы тебя взял под любым углом…
— Гермес! — взвизгиваю, слишком поздно вспоминая, что за стеной спит Хайдес.
Гермес встряхивает золотые кудри:
— Естественно, сначала я бы спросил согласие. Потом поставил бы тебя…
Пластиковая бутылка с водой прилетает ему точно в лицо. Я даже не оборачиваюсь, чтобы понять — это был Аполлон. За раздражением на бесстыжее веселье Гермеса явно прячется и его собственная улыбка.
— Хватит. — Он бросает брату последний предупреждающий взгляд и уходит в ванную.
Гермес фыркает и оседает на меня, укладывая голову мне на плечо. От нежности я запускаю пальцы в его волосы и начинаю массировать кожу головы. Он довольно постанывает. Я раньше никогда не замечала — может, потому что не были так близко, — но от него пахнет клубникой.
— И вообще, когда Хайдес услышал эту фразу, он вырвал у меня стакан и раскрошил его об пол.
Я замираю. Тогда, между нами, с ним не было ничего глубокого. Мы и общались-то с трудом, хоть и часто оказывались рядом. Тем более в ночь на Хэллоуин — это был первый раз, когда мы после почти месячного молчания нормально поговорили.
— Я знаю, что всё плохо… — шепчет Гермес. Он наклоняет голову ко мне и смотрит мягко. — И, честно, дальше будет, наверное, ещё хуже, Хейвен.
— Спасибо, — фыркаю.
— Но, — выделяет он слово и щёлкает меня по косичке, — ты крепкая. И ты — лучшее, что могло с ним случиться. Дива — как и он, в играх — не хуже его, гордая, упрямая, красивая и отчаянная.
— Разве не противоположности притягиваются? — вырывается у меня.
Гермес выпрямляется, чтобы разглядеть меня получше:
— Эта поговорка — полная чушь. Противоположности делают прекрасным дружбу, а любят так, как умеют любить единицы, — похожие.
Мы какое-то время просто смотрим друг на друга. Я обдумываю, он ждёт, когда я соглашусь.
В итоге — как всегда — говорит он:
— Наверное. Я просто пытаюсь тебя утешить. — Он показывает язык.
Я хватаю подушку и шлёпаю его — он хохочет. Отнимает подушку, бросает на пол и дёргает обе мои косички.
— Piccolo Paradiso, бери мою кровать, — успокаивает он. Вскакивает и потягивается, как кот. — А я лягу на диван.
— Но…
Он резко оборачивается, прибивая меня взглядом к месту:
— Никаких «но». Неси свою упрямую попку в мою комнату.