Глаза никогда не лгут
Пять рек омывают пределы Аида: Ахеронт, Коцит, Стикс, Флегетон и Лета. Но среди них именно Стикс славился своей мощью — и потому был местом, где боги приносили самые священные клятвы.
— Я волнуюсь за Джек, — говорит Лиам, пока мы идём к общежитию. Он прижимает к боку стопку книг — только что отмучились четыре часа лекций. — Не знаю, говорил ли я тебе это раньше, Хейвен, но я очень эмпатичный человек. И как человек эмпатичный, я чувствую: после игр Афродиты Джек не в себе.
Я закатываю глаза и поправляю сумку на плече, отступая в сторону, чтобы не столкнуться с парой рассеянных студентов.
— Ух ты, Лиам, у тебя прямо суперсила. Поздравляю.
— Надо бы что-то сделать, поднять ей настроение, — продолжает он, не замечая сарказма в моём голосе. — Уверен, я мог бы ей реально помочь.
Мне совсем не нравится, куда клонит этот разговор. И не нравится, что спустя три месяца с моего приезда Лиам всё ещё каждый день караулит меня после пар. К этому моменту я и сама уже знаю кампус Йеля наизусть.
На последней ступеньке я ускоряюсь, чтобы поскорее добраться до своей комнаты. У меня есть час до обеда, и я не хочу шататься по коридорам с риском снова наткнуться на Хайдеса, заставая его прижатым к какой-нибудь двери с новой добычей.
— И как именно ты собираешься ей помочь? — спрашиваю я, больше для того, чтобы заполнить тишину.
— Понятия не имею.
— Отлично.
Мы идём молча. Лиам витает где-то в облаках, лицо напряжённое, будто он сочиняет гениальный план утешения. Иногда он что-то шепчет себе под нос, но слов я не разбираю. Я решаю не спрашивать и просто держу глаза вперёд, не позволяя себе оглядываться в поисках тени Хайдеса или кого-то ещё из Лайвли.
После того, как я ушла позавчера ночью, игру прервали. Джек вернулась в комнату буквально через несколько минут за мной. Я попыталась заговорить, спросить, как она, но получила в ответ только: «В порядке, спокойной ночи». Сегодня утром она выбежала первой — и слишком рано, для неё необычно: обычно она прогуливает утренние пары, потому что вечно не высыпается.
— Смотри-ка, кто тут, — восклицает Лиам.
У меня сердце делает сальто, и я застываю на месте. Перед дверью моей комнаты стоит парень. Я поднимаю взгляд выше — и пульс возвращается к норме. Это Ньют. Не Хайдес. Мой брат.
Он стоит, скрестив руки, а нога нервно дёргается. Нижнюю губу он сжимает зубами, выглядит так, будто хочет постучать, но не решается.
— Ты что тут делаешь? — спрашиваю я, чуть резковато.
Ньют выдыхает, облегчённо.
— Хейвен, ты должна мне помочь. Я натворил глупостей, знаю. Но я…
Я уже открываю рот, готовая отчитать его и сказать, что пора взрослеть и отвечать за свои поступки, раз уж он так любит морализаторствовать в мою сторону. Но Лиам опережает меня. Он хмурится и указывает вниз, на коврик под дверью.
— Мог бы уж вручить ей цветы, а не бросать на пол.
Я следую его жесту. И правда — на коврике лежит красная роза. К стеблю приколот белый квадратик бумаги, но надпись не разобрать.
Ньют моргает в растерянности.
— Это не я. Она уже была здесь, когда я пришёл.
У меня нехорошее предчувствие. Прежде чем кто-то успеет её поднять, я сама тянусь за розой. На записке написано моё имя. Больше ничего. Очередной привет от моего «друга» — любителя загадочных фраз и угроз, который заманивает меня в планетарии и появляется в Греции только ради пятиминутного разговора.
Ньют пытается заглянуть через плечо, но дверь вдруг распахивается. Джек выскальзывает в коридор, бросает на нас беглый взгляд — и ясно, что сейчас просто уйдёт, не сказав ни слова. Но брат действует быстрее: хватает её за запястье.
— Отпусти! — огрызается Джек, дёргаясь.
— Посмотри на меня. Скажи хоть что-то, Джек. Я прошу тебя, — голос у него такой, что и я сама вздрагиваю. Слишком много в нём боли.
Она колеблется, разворачивается. Но держится холодно, явно делает это из вежливости.
— Вот, я смотрю. Чего тебе, Ньют?
Брат судорожно втягивает воздух. Теперь, когда она обратила внимание, слова будто застревают.
Лиам кашляет в кулак.
— То есть ты даже речь не подготовил? Пришёл импровизировать?
— Почему бы тебе не отвалить, Лиам? — взрывается Ньют. — Это не твоё дело.
Лиам поднимает палец.
— Наоборот, думаю, стоит позвать Гермеса. Пусть насладится спектаклем вместе со мной.
Джек закатывает глаза, и разговор возвращается к ней. Ньют берёт её ладонь в свои и прижимает к груди.
— Прости, что соврал. Я не думал, что это так важно для тебя. Не думал, что ты… влюблена в меня. Ты никогда не показывала.
Джек смеётся сквозь слёзы.
— Я показывала, Ньют! Сотни раз! Ты смотришь, но не видишь.
— И в чём разница? — встревает Лиам.
Я сверлю его взглядом, чтобы заткнулся.
— Какие именно знаки? — настаивает Ньют. Отпускает её руку, скрещивает руки на груди, утопая в чёрной худи. — Я пытался перейти за черту дружбы. Но ты выстроила стену высотой с небоскрёб.
Джек смотрит на него с выражением полного неверия. И только спустя несколько секунд находит голос:
— Я знаю твои любимые блюда в столовой. И всегда беру их для тебя, потому что ты приходишь поздно, и они заканчиваются. Знаю, что ты любишь колу с лимоном, но без льда — чтобы не разбавлялась. Знаю, что, когда болеешь, лежишь в кровати и пересматриваешь все фильмы High School Musical. Знаю, что ненавидишь белые носки и носишь только чёрные. Знаю, что тебе нравятся ручки с синими чернилами. Я стараюсь садиться рядом с тобой. И если уже сижу, а ты ищешь место, молюсь, чтобы ты выбрал его рядом со мной. Я замечаю, когда ты грустишь, и пытаюсь тебя развеселить, помочь выговориться. Я всегда рядом, Ньют. Всегда. Настолько, что я боялась: вдруг ты поймёшь, что я чувствую. Но ты — ничего не понял.
Мы все ошарашены. Я-то понимала, что Джек нравится Ньют, хотя бы немного. Но точно не ожидала, что настолько серьёзно. Наоборот, была уверена: из двоих именно мой брат чувствует больше. А теперь уже и не скажешь, что там у Ньюта внутри.
— Джей-Джей…
— Ты чувствуешь то же самое ко мне, Ньют? — шепчет она.
Вот он, момент, когда он должен сказать «да». И всё решится. Вся история с Лиззи потеряет смысл, останется позади.
— Джей-Джей, нет.
У меня отвисает челюсть. Оборачиваюсь к Лиаму — и он делает то же самое, рот открыт, как у меня.
Джек пытается уйти, но Ньют снова её останавливает:
— Раньше я бы сказал «да». Но ты даже не представляешь, насколько твои слова расходятся с тем, что ты показываешь. Джей-Джей, ты так привыкла прятать эмоции, чтобы никто не догадался, что я бы в жизни не подумал, будто я тебе нравлюсь. Если бы это Лиам признался, а не ты, я бы меньше удивился. — Он опускает голову. — Я смирился. Для меня ты стала лучшей подругой. Вместе с моей сестрой. Прости. Я… я не…
По щеке Джек скатывается слеза и застывает на губах. Но она улыбается. Резко стирает слезу ладонью.
— Я поняла. Всё в порядке, Ньют. Правда.
Он пытается что-то добавить, но она прерывает:
— Нет. Хватит. Прошу.
Она уходит первой. Никто её не останавливает. И зачем? Ньют остаётся ещё на пару секунд, избегает моего взгляда — и исчезает следом за ней. Я остаюсь одна с Лиамом. В воздухе густая, тягостная тишина.
— Ну что, идём на рождественскую вечеринку? — предлагает он, прочистив горло.
Я кривлюсь. Рождественская вечеринка Йеля. Последняя неделя перед праздниками, перед Рождеством и тем, как кампус опустеет. Студенты наряжают главную ёлку во дворе у входа. Она металлическая, геометрическая, вся увешана гирляндами. Украшают её синими шарами — в цвет школы, — а сами в это время тусуются в саду, едят, пьют, слушают музыку. Было бы красиво, если бы не один трэшовый штрих: вместо звезды на макушке — блестящая буква Y, символ Yale. Вот уж шедевр.
Последнее, чего я хочу, — это сидеть в комнате одна и думать о Хайдесе. Лиам — не лучшая альтернатива, но уж точно лучше одиночества. Поэтому я прошу пять минут: занести книги, освежиться. Переодеваюсь в красный свитер, чёрные джинсы, заплетаю волосы в две косы. Умываюсь — мне всегда нравилось ощущение чистой, прохладной кожи. Смотрю в зеркало и улыбаюсь отражению, хотя глаза с кругами и лицо совсем не выглядит счастливым.
Лиам ждёт у стены в коридоре, рядом с ним Перси. Когда наши взгляды встречаются, он широко улыбается:
— Привет.
Сегодня в нём что-то другое. Обычно он воплощение пай-мальчика: добродушное лицо, гладкая кожа без намёка на щетину, аккуратные волосы, простая одежда. Сегодня вроде бы то же самое, но детали… Под светом ламп его волосы кажутся чёрными, а не каштановыми, и кое-где торчат нарочно растрёпанные пряди. Кожа бледнее обычного. И ещё что-то — то ли выражение, то ли осанка — выбивается из привычного образа. Вдобавок — чёрный гольф, цвет, которого я на нём никогда не видела.
— Всё нормально? — возвращает меня к реальности Лиам, заметив моё замешательство.
Перси смотрит на меня странным взглядом, будто доволен тем, что сбил с толку. Я киваю.
— Конечно. Пошли.
Йель гудит. В коридорах толпы студентов, главный холл шумит как никогда. Двери зафиксированы в распахнутом состоянии — иначе с этим потоком было бы не справиться. Столько лиц, что я на секунду теряюсь. Но плюс в том, что в такой толпе проще не столкнуться с Хайдесом. Уверена: смогу его избежать.
— Гляньте, там Гермес и Хайдес, — вскакивает Лиам. И машет руками, как флагами, пытаясь привлечь их внимание. — Эй, ребята!
Я тут же наваливаюсь на него, чтобы остановить. Но Хайдес уже заметил. Его серые глаза метко находят Лиама и прищуриваются, потом скользят на меня. Поглощающее движение кадыка — и всё ясно. Гермес пока ничего не понял, поэтому Хайдес его подталкивает к выходу, уводя прочь.
Лиам мрачнеет. Но вместо того, чтобы злиться, хлопает в ладони и улыбается:
— Пойдём посмотрим, чем угощают.
Он ускользает вперёд, а Перси шагает рядом, руки в карманах.
— Чудак он, да?
— Про Лиама или про Хайдеса?
Он усмехается.
— В этот раз про Хайдеса. — Я молчу, и он продолжает: — Почему он тебя так избегает? Что случилось?
Перси прокладывает дорогу сквозь толпу, помогает мне пройти, и вот уже холодный декабрьский воздух ударяет в лицо. Просторно, легче дышать. Но он всё ещё ждёт ответа на свой чересчур любопытный вопрос.
— Ничего, — выбираю честность. — Он просто перестал со мной разговаривать в какой-то день. Причины я не знаю.
Перси хмурится.
— Мило. Всегда он мне не нравился.
Я не хочу слушать, как кто-то ещё поливает Хайдеса. Смена темы:
— Ты пропустил разговор Джек с Ньютом. Полчаса назад. Там теперь уже точно ничего не будет по-старому.
Слева от нас уже собирают ёлку. Человек десять возятся с конструкцией, другие издалека подсказывают.
Перси чешет затылок.
— Не думал, что он с Элизабет стали такими… близкими.
Я приподнимаю бровь.
— Элизабет?
Он смотрит, как на дуру:
— Ну да. Лиззи.
— Лиззи — это Элизабет? Я и не знала.
— Ну, «Лиззи» вообще-то от немногих имён может быть. Так что, думаю, да, Элизабет. Хотя не уверен. — Смеётся. — Ладно, я предположил.
Он кивает на столик с напитками, молча приглашая. Я замираю, не отвечая. Потом качаю головой:
— Не хочу пить.
Перси всё равно уходит к стойке, видимо, за стаканом для себя.
И в этот момент до меня долетает перебор акустической гитары — звук мягкий, хоть инструмент и настроен не идеально.
Я резко оборачиваюсь. В нескольких метрах от монтируемой ёлки сидит на траве Аполлон, вокруг него быстро собирается круг девчонок. Гитара у него на коленях, как раз настраивает. Длинные, тонкие пальцы перебирают струны; он наклоняется вперёд, из-за чего на лицо падает каштановая прядь.
— Своих тёзок-греческих богов они воспринимают чересчур буквально, да? — замечает Перси, тоже глядя на Аполлона. Теперь у него в руке стакан.
Он прав. Аполлон был богом музыки, среди прочего.
Я так залипаю на эту картину, что инстинктивно тянусь к нему. Подошвы шуршат по траве, и меня словно тянет всей кожей — к Аполлону и к музыке. Будто почувствовав меня, он поднимает голову и смотрит. Пальцы сразу замирают. Он улыбается — робко, по-своему.
В конце концов, мы целовались. И хоть поцелуй был невинный, мы больше не говорили. Как и он со мной. Сегодня за обедом стоял позади меня в очереди в кафетерии — могла бы обернуться и поздороваться. Или он мог бы тронуть меня по плечу и начать первым. Не знаю.
К моему удивлению, Аполлон встаёт и оставляет инструмент на траве. Идёт ко мне, старательно избегая взгляда. Перебрасывает пробор — этот его тик я уже знаю.
Меня накрывает мандраж. Неловко, жуть. И я знаю, что его братья сейчас кайфуют от происходящего. Как тут выйти сухой из воды, без позора? Это всего лишь поцелуй. Я не из тех, кто раздувает из такого драму. Господи, я же кидала лифчик в воздух на сцене перед Хайдесом. Проблема в том, как себя ведёт Аполлон: его стеснение заставляет меня сутулиться. Со стороны Лайвли кажутся несокрушимыми. Аполлон — тоже. Со мной — другой.
— Эй, — здоровается он.
Не говори о поцелуе, Хейвен. Не вздумай. — Не знала, что ты гитарист. — Невинная фраза. Нормально, Хейвен Коэн, держишься.
Он морщит нос совсем по-детски:
— «Гитарист» — громко сказано.
— Играешь на рот?.. — выстреливаю.
Он чуть расширяет глаза, сохраняя при этом достоинство.
И я понимаю огрех масштаба вселенной. Кашляю:
— На слух? — делаю вид, что другого и не было.
Он подыгрывает — он не Хайдес, тот бы припоминал мне такую оговорку до самой могилы:
— На слух, да. Хочешь что-нибудь? Любую песню сыграть?
Почему-то от его вопроса меня распирает дурацкая улыбка:
— Ты сыграешь для меня песню?
— Сколько захочешь.
— Эй, Джастин Бибер! — орёт знакомый голос Хайдеса. Даже не смотрю в ту сторону. — Когда уже вернёшься на сцену? Мы ждём тебя, поп-звезда.
Аполлон закатывает глаза, и я следом. Ему обязательно влезть хоть как-то.
— Не знаю, справишься ли, — подначиваю, — но я бы послушала Drops of Jupiter. Знаешь её? Это одна из моих любимых на все времена.
Вместе с Heaven Is a Place on Earth. Воспоминание о том, как мы танцевали под неё с Хайдесом на Зимнем балу у него дома, сводит лицо в трудно-удерживаемую гримасу.
Аполлон показывает ряд белоснежных зубов. Появляются две ямочки:
— Ещё как справлюсь. Ты только слушай.
— Конечно.
Мы киваем друг другу. Я наблюдаю, как он возвращается в центр лужайки — зрителей стало ещё больше. Подбирает гитару, устраивает её на коленях и снова настраивает, бросив напоследок взгляд в мою сторону.
Как бы он ни был прекрасен, мои глаза уносятся влево — к остальным Лайвли. Я каменею. Они сидят на траве с привычным видом селебрити, в своей пузырящейся ауре пространства, куда никто не решается войти. Смотрят импровизированный концерт брата с каменными лицами.
Глаза Хайдеса моментально находят меня. Не знаю, как он так быстро считывает, где я, — но мы глядим друг на друга долго. Так долго, что я почти верю: ему надоело меня гнобить и держать на расстоянии.
На улице холодно, а на нём чёрная рубашка с глубоким расстёгнутым вырезом — обзор его груди отличный. В левом ухе висит крест-серьга, такой раньше на нём не видела. Щёки розовеют, а по векам — две чёткие чёрные линии подводки, острые, как лезвия.
Есть что-то в том, как его взгляд медленно проходит по мне, — от чего у меня подкашиваются ноги. При всей отстранённости он смотрит так же, как в ночь на Хэллоуин и на Зимнем балу у него дома. Как смотрел, когда я лежала обнажённая в его постели, прямо перед ним.
Не знаю, откуда у меня смелость, но я наклоняю голову, без слов прося его подойти. Жду, что он откажет и оборвёт момент, — но он шепчет что-то Гермесу и поднимается. Гермес складывает ладони рупором и орёт Аполлону, затем выхватывает у Афины яблоко и откусывает.
Хайдес отворачивается от братьев, огибает ствол дерева и прислоняется к нему спиной, скрестив руки. Я подхожу за несколько шагов, до конца не веря, что он принял приглашение.
— Привет.
Хайдес смотрит поверх меня:
— Что бы ты ни хотела сказать — покороче.
— Что бы я ни хотела сказать — скажу в том темпе, в каком захочу.
Его глаза метко врезаются в мои. Он не умеет скрывать ту вспышку раздражения, намешанного с удовольствием — именно так он смотрит, когда я отвечаю дерзко и намеренно его злю.
— Уверена? Рискуешь пропустить шоу Аполлона. Ты вроде очень заинтересовалась.
Я прищуриваюсь:
— Да. Люблю гитаристов.
— Вот как. Тогда тебе сегодня повезло.
— Ага. Он сыграет то, что я попросила.
— Прекрасно. Всё равно где-нибудь да промажет; играет он не лучше, чем Гермес умеет делить столбиком. — Он отлипает от коры. — А теперь я пошёл.
Я прижимаю ладонь к его обнажённой груди и толкаю обратно, снова прижимая к стволу. И не отхожу. Большим пальцем едва-едва веду по коже — крошечная попытка погладить, которая нужна скорее мне, чтобы не сорваться.
И чем дольше я на него смотрю, тем сложнее держаться.
— Я злюсь на тебя, но мне до чёрта не хватает тебя, — признаюсь.
Его тёмные брови взлетают, и стена равнодушия на глазах даёт трещину.
— Хейвен…
Я опускаю голову и качаю ею:
— Никогда меня не убедишь, что устал от меня, Хайдес. Смирись. Я не верю. И не потому, что воображаю о себе бог весть что, а потому что, словом, ты врёшь ловко, а вот глазами — нет.
Кончик его языка медленно скользит по нижней губе — так долго, что я боюсь: ничего не скажет и уйдёт.
— Глазами я не умею врать, Хейвен?
Я веду ладонью ниже, пока застёгнутые пуговицы рубашки не преграждают путь. Хайдес следит за движением, не моргая.
— У меня две нелепые растрёпанные косички, самый простой свитер и джинсы. А смотришь ты на меня так, как будто я голая, Хайдес.
Он отворачивает лицо:
— Ты, как обычно, ошибаешься, Хейвен.
Он уходит от разговора. Возводит ещё более высокий, непробиваемый мур, и мне нужно вклиниться, пока не поздно. Я беру его лицо в ладони и заставляю смотреть только на меня.
— Это не конец. И я не беру назад ни слова из того, что сказала после игр Афродиты. Моё прощение тебе придётся заработать. Будешь молить каждую ночь, Хайдес. Я на девяносто девять процентов уверена: тут замешана твоя семья. Не знаю, как именно они тебя припугнули, чтобы ты вёл себя вот так, но это они. И хотелось бы, чтобы ты не боялся, потому что я — нет.
— Ты ничего не знаешь, — выговаривает он ровно, по одному слову.
Я улыбаюсь:
— Знаю, что буду мучить тебя. Потому что хочу тебя. Потому что признаться, что хочу, — было сложно и выматывающе. Признаться, что думаю о тебе постоянно, — первое поражение в моей жизни. И я бы проигрывала ещё тысячу раз.
Хайдес молчит. Ни звука. Стоит так неподвижно, будто перестал дышать.
— И знаешь, чего хочу ещё сильнее? — понижаю голос. — Чтобы ты извинился за то, каким огромным козлом был. И чтобы заслужил прощение, Хайдес. Разумеется.
Он криво усмехается:
— «Разумеется» — это новая игра? Я не прогнусь. Извиняться мне не за что.
— Я не боюсь твоей семьи, — говорю я и запускаю пальцы ему в волосы. — Что бы там ни было, решим.
Он усмехается глухо, из груди. И за долю секунды меняются роли: моя спина вжимается в ствол, между нами остаётся считаные сантиметры. Теперь он держит моё лицо.
— Проблема как раз в том, что ты не боишься моих родителей, Хейвен.
Я хмурюсь:
— Не улавливаю.
Хайдес прижимает лоб к моему и закрывает глаза. Выдыхает носом, обдавая меня тёплым воздухом:
— Мы с тобой из разных миров. Ты — из Рая, я — из Ада. Мне запрещено подниматься к тебе.
— Тогда я спущусь в Ад с тобой.
Его веки вздрагивают и поднимаются. Он отстраняется на дюйм, чтобы рассмотреть моё лицо, каждую точку кожи. И — впервые за дни — враждебность исчезает. Его руки начинают гладить по-настоящему.
— Хейвен, я никогда не обреку тебя на то, чем живу сам. Никогда. Я лучше потеряю тебя и вылью на тебя самые подлые слова, что только придут в голову. Пусть ты меня возненавидишь, возненавидишь и…
Я хватаю его за ворот и тяну к себе, сталкивая наши губы. Поцелуй длится не столько, сколько хочется — отрываюсь, пылая, как печь.
Хайдес словно уносится куда-то ещё. И тут на смену приходит злость. Он злится — не знаю, на меня или на себя.
— Ты реально зараза, Хейвен. И раз уж достать меня тебе так прет, хотя бы целуй нормально.
Он берёт меня за затылок всей ладонью, наклоняет голову и целует снова. Движется так медленно, так сладострастно, что я не представляю, что сделаю, когда он оторвётся. Он стонет мне в губы, и я отвечаю стоном — целиком во власти парня, который перевернул мои последние три месяца так, как никто.
Он сам обрывает поцелуй. Глаза затуманены желанием, дыхание рваное; грудь ходит почти в такт моей.
Он раскрывает рот, но я опережаю:
— У тебя ещё есть время не говорить то, чего я боюсь.
Он тихо смеётся:
— А что, по-твоему, я должен сказать?
— Должен взять меня за руку, — я переплетаю наши пальцы, — отвести к себе, швырнуть на кровать и заняться со мной любовью, как я с тобой на пляже, в Афинах. А потом прижать и шептать всю ночь: «прости».
Свободной рукой он откидывает волосы назад — всё его прекрасное лицо как на ладони:
— Пройдёт. Сейчас тяжело, потому что у нас был отличный секс, Хейвен. Но мы быстро забудем друг друга, поверь.
— Нет, Хайдес, только не начинай…
Он снова становится прежним. Никакой нежности и страсти в глазах. Он освобождает руку и делает шаг назад:
— Будто мы и не встречались. Мы же не любим друг друга, правда? И даже если бы любили, у каждого в жизни много любовей. Мы найдём те, что нам подходят, не парься.
Я сжимаю кулаки:
— Хайдес…
Он уже даже не смотрит на меня:
— Держись от меня подальше и не липни. С этого момента, если заговоришь со мной, я не отвечу.
Я хочу что-то возразить, но слова не идут. Меня всё ещё трясёт — от нашего поцелуя, от его признания, что всё это — из-за родителей, и от того, что он предпочитает сдаться и ранить меня. Я больше не понимаю, чего хочу. Орать все матюки, что знаю? Снова его поцеловать? Развернуться и сделать вид, что никогда его не знала? Но как? Это всё равно что играть в игру без правил. Невозможно.
Я выныриваю из мыслей только тогда, когда слышу, как его шаги шуршат по траве — всё дальше, пока не затихают. Я не оглядываюсь, чтобы проверить, что он вернулся к братьям.
До меня долетают ноты песни, которую Аполлон играет на гитаре. Голоса студентов. Смех. Чьи-то визги. Команды тем, кто руководит установкой ёлки. Слышу даже, как Лиам напевает что-то незнакомое. И над всеми звуками — снова и снова — шаги Хайдеса, уходящего от меня. Они гремят в голове, пока я не сгибаюсь вперёд; зажмуриваюсь, пытаясь вытолкнуть их.
Когда всё растворяется, когда звуки впитываются и на секунду воцаряется тишина, меня догоняет еле слышный шёпот. Как дыхание по коже — слабый, но ледяной, безжалостный.
Это мой голос говорит:
— Я его люблю.
И пусть это был почти неслышный шепот, секрет, свидетелем которого остаюсь только я — пути назад уже нет. Три слова липнут ко мне и поднимаются к горлу, стягивая его в удушающую петлю.
Я влюбилась в Хайдеса Лайвли. В парня, который при первой нашей встрече сунул мне в руку огрызок своей яблока. В парня, который чуть не раздел меня догола на глазах у всех вовремя Голой правды. В самодовольного, мегаломаньячного, нарциссичного и невоспитанного.
В того же парня, который мухлевал на играх сестры, лишь бы не бить меня. Который ненавидел 17 ноября, а потом испёк мне именинный торт. В парня с именем бога, который поклонялся мне, как богине.
В нескольких шагах загораются огни ёлки — серебро и неоново-синий вспыхивают салютом. Они освещают огромный кусок газона и приковывают общее внимание, даже если для многих это уже привычное зрелище.
Лиам как раз внизу и говорит с каким-то парнем, которого я не знаю:
— … можно я поставлю эту Y на верхушку?
Тот оборачивается, будто впервые замечает его:
— Ты вообще кто?
Я хихикаю — рада любой отвлекающей мелочи. К моему смеху тут же примешивается другой — и я едва не умираю от испуга. Я и не заметила, что опустилась на колени в траву, пока ладонь Перси не появляется у меня перед носом.
— Ты в порядке? — спрашивает он.
Я принимаю его руку с благодарностью, и он помогает мне подняться. Тут же отпускаю, чтобы отряхнуть колени от травинок.
— Нет, — отвечаю совершенно честно. — Но я найду способ справиться.
Перси дарит мне улыбку, полную сочувствия. Свет огней позади падает на его лицо, подчёркивая скулы и глаза. И пока его губы двигаются, произнося что-то, чего я даже не слышу, я наконец понимаю, что в нём сегодня другое.
— Твои глаза, — вырывается у меня.
Перси замирает и смотрит на меня с недоумением.
— Они чёрные, — объясняю. — С первого дня, как я тебя знаю, они всегда были карие.
Звучит безумно, и я чувствую себя сумасшедшей, особенно под его пристальным взглядом.
— Что ты несёшь, Хейвен? Они у меня всегда были чёрные.
Но я не сошла с ума. И воспоминание прорывается в голову.
— На Хэллоуин. Я же спрашивала, носишь ли ты линзы.
Перси взрывается смехом и делает шаг ко мне, но я инстинктивно отступаю. Не знаю почему. Он ведь не маньяк какой-то, а вокруг полно людей. Но нутро вопит: держись подальше.
— Хейвен, ты всё путаешь.
— Ничуть, — огрызаюсь. Во мне закипает раздражение. Моим воспоминаниям можно доверять, как и моему зрению — все десять диоптрий. Его глаза всегда были карими. Тёплыми и мягкими. А этой ночью они чёрные. Настолько чёрные, что невозможно отличить зрачок от радужки.
Перси засовывает руки в карманы брюк, взгляд опускается вниз. Он качает головой и тяжело вздыхает. Потом замирает. И медленно поднимает на меня глаза. Передо мной уже другой человек. Совсем другой. Губы искривляются в тонкой усмешке.
— Наконец-то ты поняла.