Бог справедливости
Повелитель царства мёртвых, Аид правил им без всякой дискриминации. Для греков он вовсе не считался злым богом, хоть и был мрачным и тёмным.
Хайдес
День дерьмо, неделя дерьмо, месяц дерьмо, год дерьмо.
Вся чёртова жизнь — дерьмо.
С грохотом ставлю чашку с кофе на стол, и Аполлон вздрагивает. Что я ценю в брате — так это его спокойствие. Поэтому я знаю: даже если его распирает любопытство, он не станет задавать вопросов.
— Доброе утро, — радостно объявляет Гермес. Вот и противоположность.
Он стоит посреди гостиной абсолютно голый, чешет задницу и косится на мою кружку. Морщится:
— С таким именем, «владыка мёртвых», твои вкусы в кофе больше смахивают на вкусы любой пятнадцатилетней девчонки.
Аполлон едва заметно улыбается.
— И как же, по-твоему, должен пить кофе тот, кого зовут именем бога подземного мира? — огрызаюсь я. Надо бы промолчать и уйти, но я злой и ищу повод выместить ярость.
Гермес хватает турку и пьёт прямо из неё. По подбородку течёт струйка.
— Чёрный. Без сахара.
Складываю руки на груди.
— А мне нравится с миндальным молоком, сахаром, карамелью и шапкой сливок сверху. Ещё лучше — через трубочку, но это я при себе оставлю.
Гермес театрально прижимает ладонь ко лбу, изображая ужас:
— О, повелитель смерти, пощади нас от своей ярости!
— Ты бы помолчал, — огрызаюсь. — Твой тезка Гермес был идиот с крылышками на шлеме, носил послания Зевсу. Ты — почти что почтальон.
Гермес оскаливается. Его хоть сутками оскорбляй — не обидится.
— Это ты записал в свой блог на Tumblr, куда постишь фотки фраппучино из Starbucks?
— Ага. И там же мысль: «Отсоси у меня, Гермес», — шиплю я, проходя мимо.
Слежу, чтобы не задеть его. Мы братья, но смотреть на него голым — тошнит.
Гермес разражается смехом, будто я сделал ему комплимент.
— Сегодня у нашей Дивы плохое настроение? Что случилось, братец, укладка не удалась?
Я чувствую взгляд Аполлона. Последнее, чего хочу, — обсуждать чувства с ними.
— Ничего.
— Всё ещё болит от того, что тебя отшила Хейвен? — вставляет Гермес. Одного её имени хватает, чтобы мышцы напряглись, а внутри вспыхнула ярость. — Тяжело, когда после Аполлона, да?
— Да мне плевать, — бурчу я и останавливаюсь у зеркала у двери. Исправляю волосы. Идеальная укладка, если что.
— Если тебя это утешит, — продолжает Гермес, всё с той же туркой в руке, — лично я нахожу тебя куда сексуальнее Аполлона. Ну что, приятно, Дива?
— Нет. И перестань так меня называть.
Он скалится и снова пьёт. Аполлон вздыхает и встаёт, направляясь к своей комнате. Уроки сегодня только у них двоих — я единственный, у кого свободный день.
Аполлон учится на втором курсе медицины — в честь своего божественного тёзки. Тот ведь тоже покровительствовал не только музыке и искусствам, но и здоровью, исцелению. Правда, мало кто вспоминает, что у него была и обратная сила — насыла́ть болезни и страдания на тех, кого он хотел наказать. Все внезапные смерти приписывались его смертоносным стрелам. В «Илиаде» сказано: когда обидели его жреца, Аполлон наслал чуму на греческий лагерь.
Гермес, в свою очередь, выбрал Экономику, тоже второй курс. Его тёзка в мифах был покровителем торговцев и коммерции, а заодно и атлетов. Но если вдруг покажется, что совпадений с мифологией слишком много, то стоит лишь увидеть, как мой брат не умеет даже мяч нормально подбросить, — и баланс восстановится.
— У тебя сегодня нет пар? — интересуется Гермес, облокотившись о дверной косяк.
— Свали с дороги, — бурчу. Он послушно отходит. — И вообще, пары есть. Просто я туда не пойду. Значит, их как бы и нет.
Аполлон уже накинул куртку и направляется к двери с книгами в руках. Гермес исчезает в ванной и через пару секунд выскакивает обратно со щёткой во рту.
— Напомни, что изучает Хейвен, — бормочет он, разбрызгивая вокруг зубную пасту.
Я пожимаю плечами:
— Не знаю. — Хотя на самом деле хочу знать. В ней есть и упорство, и наглость адвоката — а я ненавижу это. Потому что сам учусь на юриста.
Аполлон уже берётся за ручку двери, но я останавливаю его, кладя ладонь на плечо. Он понимает, что я хочу идти вместе, и ждёт. Мы оба смотрим на Гермеса, который старательно чистит зубы. И всё ещё голый.
— Ясно, — кивает он в итоге. — Поищу сам.
Хмурю брови. Хотел бы спросить, зачем ему всё это знать, но если дам Гермесу волю, он никогда не заткнётся. Он самый болтливый человек из всех, кого я знаю. Аполлон — его полная противоположность. Я где-то посередине. То есть, пока Аполлон умеет просто отстраняться и игнорировать разговоры, мне приходится развлекать брата.
Пользуемся моментом, когда Гермес снова уходит в ванную сполоснуть рот, и выходим в коридор.
В тот же миг дверь напротив распахивается — появляется Афина. Хотела бы поздороваться, но замечает Аполлона и ограничивается лишь презрительным пожатием плеч. Проходит мимо, не говоря ни слова, за ней следует Афродита — по её лицу ясно, что терпеть поведение сестры ей уже невмоготу.
— Постарайся образумить её, — шепчу я Афродите, самой нестерпимой из сестёр, но всё же менее стервозной.
Она закатывает глаза, но понимаю: это не в ответ на мою просьбу, а в сторону Афины. Мы смотрим им вслед и только потом продолжаем идти.
— И долго она ещё будет на меня дуться? — спрашивает Аполлон спустя минуту.
Группа студентов расступается, пропуская нас. Аполлон кивает им с благодарностью.
— Перестанет ду́ться, когда сумеет унизить Хейвен на одном из своих игр.
— Эту неделю организует она?
— Понятия не имею. Но думаю, заставит нас пропустить жеребьёвку.
Обычно мы доверяем решение случаю: складываем фигуры от шахмат в мешочек, трясём и переворачиваем. Какая выпадет первой — тот и «победитель». Ничего драматичного. Иногда мы любим держать низкий профиль. Иногда.
Мы уже почти у корпусов медицины — я понимаю это по высокомерным лицам студентов вокруг. Аполлон останавливается у двери в аудиторию С13.
— Она пригласит Хейвен.
Я сжимаю челюсть. Каждый раз, когда слышу её имя, будто кто-то вгрызается мне в печень.
— Знаю. Я её отговаривал, но эта заноза ни за что не отступит.
Аполлон поднимает брови.
— Могу попробовать поговорить с ней сам. Может, меня послушает.
Я уже вымотался от этого разговора. Махаю рукой, не желая больше слушать ни слова.
— Делай что хочешь. Удачи на лекции.
Не дожидаясь ответа, обхожу его и сворачиваю к лестнице, спускаюсь на первый этаж. Через пару дней закроют запись в клубы, и мне чертовски любопытно, какие неудачники подали заявки в мой.
Когда вижу, кто стоит у доски объявлений у входа, на секунду хочу развернуться и уйти. Вдыхаю и подхожу ближе, стараясь не шуметь. Срываю лист своего клуба — список вышел за все отведённые строки, — и начинаю читать.
Большинство имён мне ни о чём не говорят. А те, что знакомы, вызывают лишь жалость.
И вдруг взгляд цепляется за две строчки.
— Этого не может быть, — шиплю я.
Хейвен Коэн.
Боги. Когда я сказал ей найти себе клуб, чтобы занять время, я точно не имел в виду мой. Почему именно театр? Каковы были шансы, что она выберет именно его?
Сжимаю бумагу так, что она оказывается смята в кулак.
Вторая фигура у доски наклоняется ко мне.
— Всё нормально?
Только этого идиота не хватало.
— Да, — выдавливаю.
— Не похоже, — не отстаёт Лиам, этот «друг» Хейвен.
Смотрю на него.
— Ты уже год пишешь моей сестре стишки, рифмуешь «сливу» с «отливу» и «колокол» с «щупальцем». Так кто из нас двоих не в порядке?
Ясно вижу, как у него дёргается кадык. Он оглядывается, будто ищет путь к бегству.
— Нет, ты прав, это я не в порядке. Очень. А у тебя всё отлично. Лучше я пойду.
— Постой, — останавливаю.
Но он уже отошёл на несколько метров.
— Что изучает Хейвен? — спрашиваю. Разжимаю ладонь и пытаюсь расправить помятый лист. — И главное: где у неё сейчас занятие?
Он чешет затылок.
— Юриспруденцию. Сейчас у неё административное право.
Я криво усмехаюсь. Знал же.
Административное право — курс первого года юрфака, ведёт профессор Олейн. Всегда в одной и той же аудитории, одной из крупнейших в юридическом корпусе.
Может, стоит подождать, пока закончится лекция, и встретить её снаружи. Было бы хорошим знаком терпения; хоть раз Хейвен не пришлось бы видеть перед собой Лиама.
Я не должен знать, что этот идиот повсюду её сопровождает. Но знаю. Часто вижу, как они проходят мимо лестницы западного крыла — того самого места, где мы встретились впервые. Хейвен никогда не смотрит в мою сторону, но она знает, что я там. Каждый её жест, каждое движение тела выдаёт это. Так же ясно, как и то, что она хочет повернуть голову и убедиться.
Я не верю в любовь с первого взгляда, не верю в молнию-удар и уж точно — в людей, которые влюбляются сразу. Но вот в влечение с первого взгляда — верю. Или, как я предпочитаю это называть поэтичнее: «хочу переспать с тобой с первого взгляда».
Уверен, именно это между мной и Хейвен, как бы она ни старалась отрицать это во время игр. Я знаю, Афина спросила её прямо, легла бы она со мной в постель, и ответ прозвучал: «Нет». Так же как я знаю, что наши пульсометры не подделаны. Но она соврала. Говорю же: соврала. Не может быть, чтобы она предпочла моего брата. Никто не выбирает Гермеса и Аполлона вместо меня.
Погружённый в свои безумные мысли, я открываю дверь в аудиторию профессора Олейна и замираю на пороге. Он останавливается у мультимедийной доски и кивает мне. Должен бы выгнать, но я всегда был его лучшим студентом.
Я ищу Хейвен по залу — и нахожу мгновенно. Да и как не найти, если она единственная смотрит прямо на меня. Её лицо такое ошарашенное, что мне хочется расхохотаться. Единственное, что меня сдерживает, — непонятно, удивлена она или возмущена.
Я поднимаю палец, показываю: иди ко мне, выйдем. Она хмурится и качает головой.
Что?
Может, не поняла.
Показываю на дверь. Потом на неё. Потом на себя. И снова на дверь.
Хейвен опускает взгляд, быстро что-то пишет в тетради. Поднимает и показывает мне страницу в клеточку:
«НЕ ВЫЙДУ. ПОШЁЛ НА ХУЙ.»
Закатываю глаза и рычу сквозь зубы. Поднимаюсь по боковой лестнице, дохожу до третьего ряда. Поднимаю пятерых студентов и сажусь рядом с ней.
Она напрягается всем телом.
— Ты что, с ума сошёл? — шипит.
Бросаю на парту смятый лист с записью в клуб.
— А ты? Ты, блядь, зачем записалась в мой клуб? — выделяю притяжательное и сам же чувствую себя детсадовцем.
Она пожимает плечами, глядит на доску и продолжает конспектировать.
— Чего лыбишься, как идиот? — спрашивает.
Я и правда не заметил, что улыбаюсь. Стираю выражение, натягиваю нейтральную маску.
— Серьёзно, Хейвен, чего ты хочешь? Ошиблась клубом? Пришла меня достать? Увлекаешься театром?
— От тебя… — бормочет она, задумчиво. — … может, номер твоего брата. Остальное — однозначно «нет», «да» и «да».
Сжимаю кулак и отвожу взгляд. Девчонка на первой парте оборачивается, но едва наши глаза встречаются, она дёргается и поворачивается обратно.
Нудные тут люди.
Что снова возвращает меня к единственной, кто меня пока не утомляет. К Хейвен.
— Имей в виду, я не приму тебя в клуб, — предупреждаю.
Она таращит глаза — нарочито, наигранно.
— Как же я теперь жить-то буду, Хайдес?
Я изучаю её. Длинные рыжие волосы заколоты затупленным карандашом — и я невольно думаю, какая физика держит это чудо конструкции. Пряди всё равно выбиваются и падают ей на лицо. Иногда она их сдувает, но те тут же возвращаются на место. На ней ни капли макияжа: все неровности кожи и красные пятнышки видны, поры на носу расширены. Глаза обрамляют короткие каштановые ресницы. Это придаёт ей детский вид. Совсем не та девушка, что вчера расстёгивала лифчик передо мной. Перед всеми.
— Перестань пялиться.
— Почему ты используешь карандаш, чтобы заколоть волосы? У тебя нет резинки? — парирую.
Она смотрит боковым зрением. На губах — персиковая усмешка.
— У тебя когда-нибудь была резинка для волос, Хайдес?
— Нет. Зачем?
— Вот именно. Поэтому ты и не знаешь, как легко их потерять.
Я собираюсь сказать, что можно было бы держать одну на запястье и не снимать, но я пришёл сюда не за этим. Указываю снова на лист, точнее — на место, где жирно прописано её имя.
— Если тебе плевать, что я тебя не приму, зачем записалась? Просто чтобы меня бесить?
— Чтение моего имени тебя бесит? — спрашивает она и спокойно переписывает слайд, одновременно ведя со мной разговор. — Ух ты, Хайдес. Значит, или я тебе очень нравлюсь, или ты меня реально ненавидишь.
— Я тебя не ненавижу. Но ты меня заё… раздражаешь.
Она замирает на секунду, стискивает ручку сильнее.
— Отлично. — Потом выдыхает и поворачивается ко мне. — Слушай, театр мне нравится. Импровизация ещё больше. Актёрство — это тоже игра. Я не знала, что клубом руководишь ты. Хотела бы сказать: «Ладно, не страшно, вычеркни меня, удачи». Но у меня есть право быть рассмотренной. Так что смирись и дай мне спокойно слушать лекцию.
— Аполлон возглавляет кулинарный клуб, — сообщаю ей, игнорируя всё, что она только что сказала. — Теперь можешь переписать заявку.
— Я это знала. Кулинария меня не интересует.
— Даже если речь о моём братце, месившем пироги с носом в муке?
Внимательно изучаю профиль её лица. Её выдаёт мельчайшая гримаса. И я это вижу лишь потому, что Афродита учится на психфаке и имеет привычку вслух озвучивать каждую чёртову «микроэкспрессию», пока наматывает километры по коридорам.
Хейвен откидывается на спинку. Олейн делает паузу, чтобы отпить воды и переключить слайды.
— Да, вот это, пожалуй, меня интересует, — признаётся она.
Постукиваю пальцами по столешнице и думаю.
Будем честны: я ненавижу всех студентов в этом месте. Но всегда давал шанс каждому, кто хотел вступить в мой театральный клуб. Никогда не делал различий, никого не выгонял. Равные возможности, так ведь?
— Ладно, дам тебе шанс, — шиплю.
Хейвен смотрит прямо на меня. Я не отвечаю взглядом. Не хочу видеть её торжествующую физиономию. Такую же, как на открытии игр. Даже когда она снимала с себя одежду, готовая остаться обнажённой перед всеми, она улыбалась так, будто уже победила. Потому что победила.
— Ты устраиваешь пробы?
— Не совсем. — Поднимаюсь. — Но скажем так: жду тебя в театре в воскресенье в десять утра. Не опаздывай.
Ей это явно не нравится, ещё до того, как на её лице проступает недовольство.
— Воскрес…
Поднимаю палец — и она замолкает.
— Опоздаешь хоть на минуту — вылетишь.
Она поджимает губы. Хочет огрызнуться. Сдерживается.
— А если приду раньше? — шепчет, наклоняясь ко мне так, чтобы я видел её лицо целиком.
Я тоже склоняюсь, подыгрывая, и сразу выбиваю её из равновесия. Она не двигается, но я всё равно заправляю прядь её волос за ухо — только ради того, чтобы увидеть, как её передёрнет.
— Если придёшь раньше, значит, хочешь провести со мной больше времени.