Онерическое измерение
Рождённые Нюктой и управляемые Аидом, Ониры — трое братьев, божества низшего ранга, от которых зависят сны людей.
Они посылают их через два врата — врата истинных снов и врата обманчивых снов, что находятся в пещере неподалёку от Аида.
Сегодня пятница. Обычно это был бы самый обычный день. Ну, пятница — она и есть пятый день недели. Ничего особенного. Стоит между четвергом и субботой.
Но с тех пор как я переступила ворота Йеля, у пятницы появилось другое значение. Это день игр. А сегодня ещё и первая ночь в году, посвящённая Играм Богов. И если их будет вести Афина, то, скорее всего, приглашение получу я.
Я должна бы волноваться. На деле — меня это заводит.
Открываю дверь нашей с Джек комнаты. Всего семь утра, и в коридоре никого. Джек сопит в подушку, вытянув из-под одеяла одну ногу, а копна её кудрей закрывает пол-лица.
Делаю два глубоких вдоха — и смотрю вниз.
Пусто.
Особенно — нет шахматной фигуры. Меня не пригласили.
Варианта два: либо Афина больше не злится на меня (в чём я сильно сомневаюсь), либо игры сегодня ведёт не она. Второе куда вероятнее.
Но тогда кто из Лайвли — ведущий на этот раз?
Не знаю, зачем я это делаю, но уже подправляю лямку рюкзака и почти бегом иду по коридору. До входа в Йель добираюсь, почти никого не встретив. Двигаюсь в западное крыло — без колебаний.
Но у мраморной лестницы никого. Хайдеса нет. Не стоит, как обычно, привалившись к стене, с видом человека, которому в жизни делать нечего.
Жду пару минут, потом понимаю: в этом нет никакого смысла. С чего бы ему здесь торчать?
Второй раз за утро тело само решает за мозг. Йель оживает, коридоры заполняются студентами, и я ускоряю шаг, пока не дохожу до их общежития.
Сориентироваться у меня получается плохо, но комнаты Лайвли я запомнила. Встаю между двумя дверями напротив друг друга. Нужно угадать: где парни, а где девушки? Наверное, ввалиться к Афине с утра — не лучшая идея.
Выругавшись себе под нос, стучу в правую. Переступаю с ноги на ногу в ожидании.
Дверь резко распахивается. И я одновременно и рада, и жалею. Передо мной Гермес. Полностью голый, с кофейником в руке. Сканирует меня взглядом с ног до головы, будто я призрак.
— И ты чего здесь?
— Ищу Хайдеса. Или Аполлона.
Едва произношу имена братьев, как его губы растягиваются в хитрой улыбке. Он отходит в сторону, вытянув руку с кофейником на манер приглашения.
— Прошу, проходи.
Стоило бы отказаться. Но я иду внутрь, не дожидаясь повторного приглашения.
— И где они?
Гермес падает на диван, закидывает ногу на ногу.
— Один в ванной, другой в спальне. Любопытно, к кому тебя приведёт судьба.
Я таращусь на него. Это шутка? Что за подсказки? У них что, вся жизнь — игра?
Видя моё бездействие, он чуть встряхивает кофейник.
— Ой, прости. Кофе хочешь?
— Угадай. Ты ведь не предложишь чашку, да?
Он мотает головой. Правая нога у него болтается в воздухе, ногти выкрашены жёлтым, на пальцах два кольца. Всё так же смотрит прямо на меня, с кофейником в руке и покачивающейся ногой.
Я раздражённо цокаю и двигаюсь к трём дверям. Сразу ясно, где ванная: изнутри шумит вода.
Можно кинуть жребий. Можно ткнуть наугад — и не доставить Гермесу удовольствия. Всего две двери. Логичнее идти к тому, кто не в ванной.
Стучу.
Ручка сама опускается, и я воспринимаю это как приглашение войти. Но сто́ит переступить порог — жалею об этом.
Комната погружена во тьму; ни одной лампы, и единственный свет пробивается сквозь окно, но небо затянуто тяжёлыми серыми тучами. Хайдес стоит у кровати и натягивает чёрные боксёры. Когда наши взгляды встречаются, он не сразу понимает, что это я. Приходится посмотреть на меня раза три, прежде чем он срывается:
— Какого хрена ты здесь делаешь?
Я прикрываю глаза ладонями, хотя, если честно, меня его нагота не особо смущает.
— Это ты открыл дверь, не спросив, кто там!
— Верно! — взрывается он ещё злее, и у меня вырывается смешок. — Вон отсюда.
Я понемногу опускаю руки и убираю их совсем только тогда, когда убеждаюсь, что на нём хотя бы бельё.
— С какой стати? Ты прикрыт. Не скажешь же, что стесняешься показать свои тощие ножки.
Он хлопает ртом.
— Мои ноги мускулистые.
Я изучаю их критическим взглядом. Да, мышцы есть, но куда забавнее сделать вид, что я этого не вижу. Морщу нос.
— Не сказала бы, Хайдес.
— Не знаю, что тебе нужно, но иди и жди меня у входа, — переводит тему, поворачиваясь ко мне спиной.
— У тебя брат сидит на диване голый, пьёт прямо из кофейника, — поясняю я. — Может, лучше поговорим здесь?
Он не отвечает. Возможно, даже не слушает. Я же продолжаю наблюдать и, стараясь не шуметь, делаю пару шагов ближе. Его движения слишком быстрые для человека, который всего лишь надевает джинсы и водолазку. Быстрые и нервные. Он даже ругается, когда нога никак не пролезает в штанину, будто от этого зависит его жизнь.
Любопытство толкает меня подойти ближе и встать так, чтобы редкий свет из окна освещал его фигуру.
И тогда я понимаю, почему он не хочет, чтобы его видели голым. Шрам, рассекающий его лицо, тянется ниже шеи и уходит по всему торсу. Пересекает бока, и я почти уверена, что уходит до самых ног, теперь уже скрытых джинсами.
Я в шоке не только от того, какие они глубокие, но и от того, что в ту ночь, когда он раздевался на открытии игр, этих следов не было видно. Значит, он их прятал. Значит, стыдится.
Словно почувствовав мой взгляд, он резко поворачивает голову.
— Хейвен, — шипит, растягивая моё имя, — выйди вон.
Тысячи вариантов слов роятся в голове. Но вылетает лишь одно.
— Твой шрам, — шепчу. — Он проходит через всё тело.
Хайдес закатывает глаза.
— Вот это новость. А я-то и не заметил. Спасибо, что просветила, — бурчит он и натягивает чёрный гольф.
— Что с тобой случилось? — вырывается у меня.
Он застывает, глядя прямо. На его месте и я бы так отреагировала, услышав подобный вопрос от чужой девчонки. Второй раз.
— Пошли отсюда.
— Чтобы ты мне ра…
— Нет. Не для того, чтобы рассказать, откуда у меня этот шрам.
Я скрещиваю руки на груди.
— Тогда я не выйду.
Он склоняет голову и тихо усмехается — не весело, а презрительно. Через секунду подходит вплотную и легко подхватывает меня на руки, закидывает через плечо, как мешок, удерживая за колени. Я повисаю вниз головой.
Я не сопротивляюсь, хотя должна бы. Это ничего не изменит. В конце концов, сама напросилась. Он захлопывает дверь пинком и тащит меня к входу, где Гермес всё так же сидит голый с кофейником.
Мы встречаемся взглядами.
— Привет ещё раз, — киваю я.
Он улыбается:
— Здорово. Ну как там, мир вверх ногами?
— Наоборот, — отвечаю.
Он указывает на меня пальцем.
— Лаконично. Банально. Но мне нравится.
Хайдес ставит меня на пол одним резким движением. Проверяет, что я уверенно стою, и отпускает.
— Всё, хватит. Хейвен, какого чёрта тебе от меня нужно в семь утра?
Моя прическа окончательно растрепалась. Я вытаскиваю карандаш из волос, снова скручиваю локоны и закрепляю их. Хайдес следит за каждым движением с комично-сосредоточенным видом.
Между его ног внезапно появляется лицо Гермеса.
— Как ты делаешь этот трюк с карандашом? — пищит он.
— Я тоже хотел спросить, — добавляет Хайдес.
— Повернись к нам и повтори, только медленнее, ладно? — продолжает Гермес.
Когда Ньют и остальные пугали меня «загадочными» и «ужасающими» Лайвли, я им не верила. Да, с виду эта компания вовсе не дружелюбная и уж точно не простая. Но они меня не пугают.
А уж вид Гермеса и Хайдеса, которые спорят о том, как я завязываю волосы карандашом, вообще перечёркивает все страшилки Ньюта.
— Кто ведёт игры сегодня? — резко обрываю их болтовню.
Две пары глаз устремляются на меня.
— Я, — заявляет Гермес.
— Не Афина? —
— Он только что сказал тебе, что организует их сам, — встревает Хайдес. — Тебе рисунок нужен?
Я машу рукой в его сторону, даже не глядя:
— Заткнись, ладно?
— Хейвен… — начинает он.
Я прохожу мимо и добиваюсь, чтобы он замолчал. Встаю прямо перед Гермесом. Он сначала широко раздвигает ноги, потом снова закидывает одну на другую.
— Если ты здесь только потому, что умираешь от желания сыграть в наши игры, расслабься: как только дойдёт очередь до Афины, у своей двери ты точно обнаружишь шахматную королеву.
Мне нечего ответить. Теперь я уверена: Афина всё ещё злится на меня.
— Тогда пригласи меня в свои игры, — прошу я.
Гермес хмурит лоб и обменивается взглядом с братом у меня за спиной.
— Зачем тебе это? Зачем вообще хотеть играть?
Я пожимаю плечами:
— А почему нет?
Он смотрит на меня долго. Так долго, что я уже думаю: разговор окончен, а я просто выгляжу полной идиоткой. Но вдруг он встаёт со всего своего диванного царства в обнажённом величии и проходит мимо.
— Приглашения уже разосланы. Исключений не бывает.
Хайдес стоит, облокотившись о дверь, руки скрещены на груди, лицо — как у человека, которому я смертельно надоела. Он наклоняет голову вбок — намёк, что пора убираться, раз я получила свои ответы.
— А можно прийти хотя бы как зритель? — не сдаюсь я.
— Хейвен, — предупреждающе произносит Хайдес.
Зато Гермес явно польщён:
— Маленький рай, знаешь, ты можешь быть права.
— Нет! — взрывается Хайдес.
— Да! — выкрикиваю я одновременно с ним.
— Увидимся на крыше, сегодня в десять вечера, — заключает Гермес.
Я уже оборачиваюсь к Хайдесу, чтобы показать ему победоносную ухмылку, но меня отвлекает звук открывающейся двери. Из ванной выходит Аполлон — волосы ещё мокрые, на бёдрах болтается коротенькое полотенце. Завидев меня, он отшатывается назад, будто я застала его голым.
Я поднимаю руку:
— Привет.
Он распахивает глаза, руками тщетно пытаясь прикрыться. Татуировки покрывают не только его торс, но и руки.
— Не переживай, — улыбаюсь я, — я уже видела и Гермеса, и Хайдеса голыми.
***
У каждого бывают повторяющиеся сны. Из всего бесконечного множества ночных образов некоторые застревают в голове и возвращаются снова и снова.
Например, моему брату Ньюту снится таинственный мужчина в красном плаще, который гонится за ним по улице. И сколько бы быстро он ни бежал, в конце концов незнакомец всегда его настигает и преграждает путь. Тогда они оказываются лицом к лицу — и под капюшоном оказывается… Джордж Клуни.
Мы так и не поняли смысла этого сна, хотя Ньют даже зарегистрировался на каком-то форуме, где магичка под ником OriettaOnirica2000 предлагала трактовать сновидения. Он отдал пять долларов за консультацию и ещё один за анимированный аватар. Потом забросил аккаунт и смирился с тем, что Клуни иногда бегает за ним во сне.
У меня тоже есть повторяющийся сон. Я стою на крыше здания и должна перебраться на другое по узкой плите. Нужно торопиться: я в опасности, хотя не знаю — из-за чего или кого. Я боюсь высоты, у меня кружится голова, но всё равно держу равновесие над пропастью.
Сейчас я чувствую себя точно так же. И то, что я поднимаюсь по лестнице на крышу Йеля, никак не помогает.
Гермес остановил меня прямо перед тем, как я вошла в кафетерий в обед, и сообщил детали: игры пройдут на крыше западного крыла. Похоже, у Лайвли есть особая привязанность к этой части кампуса. Почему — без понятия.
Я выхожу через распахнутую дверь и замираю, пытаясь рассмотреть пространство вокруг. В нескольких шагах от карниза стоят четверо. А один — прямо на краю. С поднятой ногой и раскинутыми к небу руками, он поёт во всю глотку.
Тревога сжимает грудь, и я бросаюсь вперёд, к тому, кто явно испытывает судьбу. Но прежде чем добежать, понимаю: это Гермес. И тут две руки обхватывают меня за талию, удерживая.
— Не надо, — шепчет Хайдес у самого уха.
Сердце бешено колотится. Я не понимаю, как он может быть таким спокойным. Да, у него имя бога, но он человек. Смертный.
— Он может упасть и разбиться насмерть!
Женский смешок отвлекает меня от Гермеса. Афродита стоит чуть позади Хайдеса в длинном белом пальто.
— Он это с детства делает. Не бойся за него.
Гермес уже полностью вышел на карниз. Делает пару шагов — его высокий худощавый силуэт колышется, словно травинка на ветру. И только тут я замечаю бутылку алкоголя в его правой руке.
— Так он ещё и пьян? — выдыхаю я.
— Конечно, — отвечает Афродита. — У него и трезвого баланс идеальный. А какой смысл испытывать себя, если не в изменённом состоянии?
Я таращусь на неё так, что её это смешит. Не понимаю, что шокирует меня больше — Гермес или лёгкость Афродиты.
Афина стоит поодаль, руки скрещены, взгляд уткнулся куда-то в темноту. Она делает вид, что меня не существует, или уже придумывает, как вцепиться мне в глотку, когда я меньше всего этого жду?
— Одного не поняла, — нарушаю тишину, пока Гермес во всё горло горланит что-то на испанском. — Это и есть его игры? И почему здесь только вы?
— Можешь замолчать? — Афина резко поворачивается ко мне, и её голос хлещет, как удар плетью. — Если продолжишь болтать, ты его отвлечёшь. И тогда он действительно сорвётся вниз.
— Если ты так переживаешь за брата, почему не стащишь его и не запретишь шататься пьяным по крыше?
Сказать это я не должна была. Знала ещё до того, как открыла рот. Но кто пустил бы родного брата на такое?
Афина делает шаг ко мне:
— Кто, чёрт возьми, тебя вообще позвал?
Я уже собираюсь ответить, но чья-то ладонь ложится мне на плечо. Хайдес смотрит сверху вниз, качает головой:
— Ты не права.
— Я? Неправа?
Он кивает и лёгким нажимом разворачивает меня, уводя прочь от остальных, к противоположному краю крыши:
— Пошли. И, прошу, без сопротивления.
Я молчу и позволяю вести себя куда угодно. Голос Гермеса всё глуше, пока не превращается в далёкий гул.
Хайдес садится прямо на карниз, и сердце у меня подпрыгивает к горлу. Я сглатываю, с трудом проглатывая ком.
— Почему вы живёте так, словно есть воскресение? — показываю на него. — Вы же не Иисус Христос.
Он фыркает:
— Ты закончила истерить?
— Я не истерю. Я переживаю.
Он постукивает ладонью по свободному месту рядом:
— Давай.
Я смотрю то на него, то на карниз.
— Ты вообще слышал хоть слово из того, что я сказала?
— Что-то пропустил, признаюсь честно, — отзывается он, глядя в небо. — Ловлю ключевые слова и пытаюсь сложить общий смысл.
Нет и никогда не будет вселенной, где я сяду на карниз крыши. Тем более в реальности.
Хайдес замечает, что я не двигаюсь, и сверлит меня взглядом:
— Только не говори, что боишься высоты.
— А что тут странного?
— Ты рвёшься в игры, а на карниз усесться не можешь? И что бы ты делала, если бы согласилась участвовать в играх Гермеса?
Плохое предчувствие становится ещё реальнее.
— Так это его игры? Шататься пьяным по крышам?
Он кривится, подставляя лицо с шрамом под лунный свет. Белёсая полоска на щеке сияет почти эфемерно. И часть меня — та, которой я упорно затыкаю рот, — думает, что он невероятно красив. И что по этой полоске так и тянет провести пальцами.
— Равновесие, — шепчет наконец. — Участники встают на карниз выбранной Гермесом высоты. Дальше — серия загадок. Отгадал — получаешь очко и трезвость. Ошибся — пьёшь шот. В конце тот, у кого меньше всего очков, идёт по карнизу.
Я не даю ему договорить:
— Это ужасно! Чудовищная игра!
Он не обращает внимания:
— И это ещё не всё. Даже среди проигравших есть своя иерархия. Те, у кого побольше очков, просто идут. Те, у кого меньше, обязаны каждые три шага поднимать одну ногу и стоять так пять секунд.
Руки у меня дрожат от злости.
— Вы не имеете права устраивать такое! Вы можете убить человека. Вы вообще понимаете, насколько это серьёзно?
Хайдес смотрит устало и кивает за плечо:
— Хейвен, сколько людей ты видишь на крыше?
— Троих. Твоих братьев.
— И сколько из них, пьяные, сейчас поют Daddy Yankee, стоя на карнизе?
— Одного.
— Ну вот, считай сама, умница, — бурчит он, убирая волосы с лица порывом ветра.
— Четыре. И что?
Он явно хочет показаться раздражённым, но не справляется и кривит губы в улыбке:
— Никто и никогда не принимает приглашение Гермеса. Никто. Ни разу. Он играет один.
Ах вот оно что.
Я могла бы догадаться сама. Это не убирает тревогу от вида Гермеса на краю, но хоть чуть-чуть успокаивает.
— Но если никто не соглашается, значит, слухи пошли. Кто-то всё-таки играл и потом рассказал остальным.
Хайдес качает головой:
— Не так. Когда мы приглашаем кого-то, оставляем у двери шахматную фигуру. Но стоит человеку появиться у нашего порога — у него есть шанс отказаться. Перед тем как войти, ему дают подписать соглашение о неразглашении: клянётся, что игры останутся между нами. И его предупреждают: если, например, в случае с Гермесом, у него слабая физика или есть боязнь высоты — лучше уходить.
Я задумываюсь. Получается, они честно предупреждают, во что человек ввяжется, но не раскрывают суть. На удивление щедрый компромисс.
— Значит, можно отказаться ещё до входа. Но если уже пришёл на место и подписал бумагу — пути назад нет?
— Именно. Обычно тот, кто поднимается к Гермесу, видит карниз и моего брата и тут же сбегает. — Он вздыхает. — Как я и сказал: никто никогда не играет с ним.
Аполлон говорил, что игры Гермеса — для тех, у кого есть печень. Теперь я поняла смысл. И «печень», чтобы выдержать алкоголь, и «смелость», чтобы решиться.
— Тебе полегчало? — снова заговорил Хайдес. — Теперь спать будешь спокойно?
Мне остаётся сказать только одно:
— Вы сумасшедшие.
Он подаётся вперёд. Я инстинктивно хочу отступить, но ноги будто приросли к крыше. А когда наши взгляды встречаются, вырваться из его притяжения невозможно.
— Ответь на один вопрос, Хейвен.
— Нет, — выпаливаю сразу.
Хайдес раздражённо приподнимает бровь.
— Если бы он пригласил тебя… ты бы играла?
Делаю вид, что думаю. Не обязательно ему знать, сколько во мне самой проблем.
— Да.
Уголок его губ дёргается, а потом он расплывается в улыбке во весь рот, белые зубы сверкают в темноте.
— Как я и думал. И всё же ты боишься высоты. Так что, Хейвен, ты невероятно глупая или невероятно смелая?
Первое, без сомнений.
Гермес спрыгивает с карниза, кувыркаясь на землю. Ложится на спину, раскинув руки и ноги, и радостно орёт. Его братья хлопают в ладоши. Все. Даже Афина. Даже Аполлон, который вроде бы осуждает игры.
— Я сама не уверена, что у меня действительно боязнь высоты, — шепчу. — Я часто вижу во сне, что нахожусь где-то высоко и мне страшно. Может, эти сны и навязали мне мысль, будто в жизни я тоже боюсь.
Хайдес обдумывает мои слова. Я и не ожидала, что его это хоть как-то заинтересует. Но смотрит он так, будто я открыла ему какой-то секрет.
— Любопытно, — говорит наконец. — Ты ведь знаешь, что у каждого сна есть значение? Даже у того, о котором ты только что рассказала.
Я закатываю глаза и поёживаюсь в куртке — уже холодно, одиннадцать вечера. Поводов оставаться на крыше нет: игры Гермеса оказались обычной прогулкой в одиночку по карнизу.
— Это просто сон, Хайдес.
— Сны реальны почти так же, как и сама жизнь.
Я прыскаю и получаю от него предупреждающий взгляд. Прикусываю губу, изображаю серьёзность:
— Ладно, Фрейд. Тогда что значит мой сон?
Он поднимается. Останавливается в паре сантиметров от меня.
— Зависит от деталей. Высота во сне вообще — знак человека, который стремится к большему, недоволен малым и таит в себе множество желаний. Стоять на высоте — хороший знак, предвестие успеха и удачи. Но если во сне ты наверху и испытываешь страх, это значит, что грядёт неожиданное и очень важное событие.
Вау. Сказал всё и ничего одновременно. И я-то не верю в сны. Поэтому резко меняю тему — вдруг это мой единственный шанс застать Хайдеса спокойным и готовым отвечать.
— Шрам. На игре ты раздевался, но его не было видно. Ты его скрываешь?
Он напрягается. И когда я уже думаю, что сорвалась, он шепчет:
— Да.
— Почему? Стыдишься?
Он пронзает меня взглядом:
— А ты бы не стыдилась? Следа, что прорезает всё тело?
— Нет. И тебе не стоит.
Я готовлюсь к оскорблению. К его «ты ничего не понимаешь». Он имел бы право. Но вместо этого он касается шрама на лице — будто машинально — и тут же дёргает руку, морщась. В этот миг я сама тянусь к нему, чтобы почувствовать, какой он на ощупь.
— Хайдес, — зовёт Аполлон. — Пошли. Игры закончены.
Я рывком отдёргиваю руку, краснея. С ума сошла?
Афина уже хлопнула дверью, а Афродита с Аполлоном подхватывают Гермеса под руки, едва таща его — тяжёлый, не поднимешь легко.
— Тебе тоже пора, — советует Хайдес, опять слишком близко.
— Я и не собиралась оставаться тут одна.
Он чуть улыбается. Машет рукой и направляется к брату, лежащему без сил на земле. На полпути вдруг меняет решение. Оборачивается. Его пальцы копаются в кармане куртки.
— Держи.
Я опускаю глаза. Между его большим и указательным пальцем — чёрная резинка для волос. Беру её молча, ошарашенная жестом и смущённая тем, что нас все видят.