Желания бабочек
Аполлон был без памяти влюблён в нимфу Дафну, но та его отвергла и убежала в лес. Она бежала, пока Аполлон не настиг её, и, изнемогая, взмолилась о помощи у своего отца, речного бога Пенея. Тогда девушка превратилась в дерево — лавр с густыми ветвями.
Аполлон сделал этот лавр вечнозелёным и священным для себя, сорвал ветвь и украсил ею голову, чтобы всегда носить её рядом.
Я пообещала себе прийти ровно в назначенное время. Не уверена, говорил ли Хайдес всерьёз, что исключит меня из клуба даже за минутное опоздание, но рисковать лучше не стоит.
Поэтому, чтобы быть на месте к десяти ровно, я выстроила каждое своё действие ещё с вечера субботы так, чтобы всё привело меня в театр точно в срок.
И вот я заперлась в одном из театральных туалетов, чтобы никто не узнал, что я пришла слишком рано, прижалась к двери и скучаю до одури.
Разблокирую телефон, проверяю время. Девять тридцать. Я же видела это всего пару секунд назад.
Бьюсь затылком о деревянную стенку кабинки и закрываю глаза. Полчаса — это не так уж много. Не так уж много. Пролетят быстро.
Я уже тянусь снова к телефону, когда кто-то стучит с другой стороны. Я каменею, словно статуя из бетона. Потом до меня доходит: я всего лишь в туалете, волноваться не о чем.
— Занято, — сиплю. Кашляю. — Занято.
— Хейвен? Ты тут? — Это Лиам. И что, чёрт возьми, ему нужно от меня?
— Это не Хейвен, — пытаюсь, нарочно понижая голос.
Пауза. — Понимаю, зачем ты пробуешь, — говорит он. — Я не самый сообразительный, но и не полный идиот. Я знаю, что это ты.
Последняя попытка:
— Нет, не Хейвен.
— Вот теперь я, пожалуй, начинаю сомневаться.
Я едва сдерживаю смешок. Времени у меня ещё полно, так что поворачиваю ключ и чуть приоткрываю дверь. Лицо Лиама почти упирается в проём.
— А, это ты. Слава богу.
— Чего ты хочешь? — спрашиваю. — И как узнал, что я здесь?
Он просовывает палец в щель, пытаясь раскрыть дверь пошире:
— Ну пустишь, а?
Впустить его в женский туалет вместе со мной? Ага, щас.
— Это женский.
— Неправда.
— Посмотри на значок. Там человечек в юбке.
Лиам отходит, наверное, чтобы проверить. Морщится.
— Вводящий в заблуждение. Я иногда ношу юбки. И что мне тогда, в какой туалет?
У меня ощущение, что чем скорее я его пущу, тем скорее он выложит, зачем приперся, и отвяжется. Лиам вваливается внутрь, я снова запираю дверь. Он держит дистанцию и просто пялится на меня.
Я вздыхаю:
— Ну? Зачем ты меня преследуешь?
— Я знаю, что ты записалась в театральный клуб, — объясняет он. — И знаю, где ты была в пятницу вечером.
Мурашки по коже.
— Ну и?
— Хейвен, ответь честно: как думаешь, зачем я жду тебя после пар и сопровождаю везде?
Первая мысль — не самая добрая, так что проглатываю её.
— Потому что ты ко мне подкатываешь?
Он заметно вздрагивает.
— Нет. То есть… и да тоже. И, кстати, это работает?
— Нет, Лиам.
Он кивает, сам себе что-то обдумывая.
— Так и думал.
Молчит дальше. Минуты тянутся, пока Лиам сидит в раздумьях.
— А второй мотив какой?
Он сверлит меня взглядом и озирается, будто боится, что нас кто-то услышит.
— Нью́т попросил.
Я ошарашена. И злюсь. Почему мой брат такое допустил? Спрашиваю в лоб.
— Ты же знаешь, — отвечает Лиам. — Он беспокоится из-за твоего интереса к Лайвли. И особенно из-за интереса, который, похоже, двое из них проявляют к тебе.
Двое из них. Хайдес и Аполлон? Не думаю, что Хайдес хоть как-то во мне заинтересован. Да и Аполлон — вряд ли, к сожалению.
— Чушь, — отрезаю. — Они такие же студенты, как мы. Что они мне сделают? Кинут яблоко в голову?
Впервые вижу Лиама таким серьёзным, и это заставляет меня пересмотреть своё отношение. Может, стоит всё-таки его выслушать.
— Позволь, расскажу тебе историю об Аполлоне и Дафне.
— Миф? Я его знаю. Он её хотел, она — ни в какую. Он не умеет принять френдзону, лезет дальше, и в итоге её превращают в дерево, чтобы избавиться от его домогательств.
Лиам качает головой.
— Я говорю о Вайолет Пирс. Дафне Аполлона. Она училась на третьем курсе биологии. Привлекла его внимание, и, очевидно, он не был ей безразличен. Они часто появлялись вместе на людях. Но судьба была не на их стороне. Никто из остальных Лайвли не одобрял эти… отношения, скажем так. Аполлон, однако, потерял голову от этой девушки, это читалось прямо на лице. Он смотрел на неё так, что у меня лично мороз шел по коже.
— Лиам, ты последовал за мной до туалета. От тебя у меня мурашки не меньше.
Он меня игнорирует и продолжает:
— В общем, всё выглядело нормально. Они обедали и ужинали вместе, за тем же столом в кафетерии, потому что братья не позволяли им садиться рядом. Всё выглядело… обычно, правда?
Я проверяю время. Почти десять.
— Да, Лиам, и что дальше? Что случилось?
— Было холодное декабрьское утро. Снег ещё не ложился на землю, лениво кружил в воздухе и таял, едва касаясь асфальта. Помню крик петуха вдали — явный знак грядущего несчастья. Простыни в моей кровати пахли свежестью, но я знал, что их пора стирать…
— Лиам! — срываюсь я.
— Ладно, прости. Хотел нагнать пафоса. Хочешь короткую версию?
— Да!
Он обиженно поднимает руки.
— Ладно, ладно. Успокойся. — Откидывает прядь с лица и продолжает: — В одно декабрьское утро Вайолет исчезла.
Я моргаю. Вот что он называет «короткой версией»?
— Исчезла?
— Её больше не было в Йеле, — уточняет он. — Кровать в общежитии — пустая. Шкаф — пустой. Она ушла из университета. И никто так и не узнал, почему.
Я подхожу к раковине, открываю кран и мою руки, лишь бы выиграть время и придумать рациональное объяснение.
— По-моему, ничего странного. Люди бросают учёбу. Поверь, у меня тоже были такие мысли.
Лицо Лиама отражается в зеркале — он не отрывает от меня взгляда.
— Нет, Хейвен, ты не понимаешь. Вайолет была умной, целеустремлённой, увлечённой. Она никогда бы не бросила. Можешь спросить у любого, кто её знал. Она не могла так просто уйти. Тем более из Йеля.
Я уже открываю рот, чтобы возразить, но тут до меня доходит, к чему он клонит. Руки застывают под струёй воды, капли стекают по коже.
— Лиам, ты намекаешь…
— …что она исчезла в плохом смысле, — шепчет он.
Я думаю о лице Аполлона. О его манерах. О том, как он не выдерживает зрительного контакта дольше трёх секунд. О его спокойном, мягком голосе.
— Это невозможно. Аполлон не…
Не сделал бы такого? Я знаю его настолько, чтобы утверждать это?
— Это просто слухи, — заключаю наконец. Вытираю руки бумажным полотенцем и кидаю в урну. — Вы относитесь к Лайвли как к каким-то чудовищам. Да, их игры глупые, унизительные, а иногда и опасные, но такие теории — это уже перебор.
Пора идти. Лиам это понимает. Он несколько раз проводит ладонями по лицу, словно устал от моей упрямости, и кивает.
— Решай сама, Хейвен. Но учти: Ньют не останется в стороне. И как его друг, я тоже не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Так что тебе придётся терпеть меня, Ньюта, Джека и Перси. Ясно?
Я киваю равнодушно, хотя внутри поражена его решимостью.
— Увидимся, Лиам.
Выхожу из туалета, пока он не добавил ещё что-нибудь. Но едва делаю шаг — и натыкаюсь на пару серых глаз. Хайдес стоит всего в нескольких метрах, держа в руках стопку бумаг.
— Привет, — говорю. — Я вовремя?
Он даже не проверяет часы.
— Да.
— Отлично. Тогда что…
В этот момент Лиам вываливается из туалета, запыхавшийся. Теперь Хайдес смотрит сперва на меня, потом на него, потом на дверь, и приподнимает бровь.
— Надеюсь, не то, о чём я думаю.
Лиам не понимает, что он имеет в виду. А я понимаю.
— Уверяю тебя, скорее уж мы там труп спрятали, — отвечаю.
— Привет, Хайдес, — здоровается Лиам, изображая уверенность, которой у него нет. — Как жизнь?
В ответ получает тяжёлый взгляд.
— Настроение как всегда, — бурчит Лиам и направляется к выходу, хлопнув меня по плечу.
Когда мы остаёмся одни, Хайдес будто развеселился, но скрывает это слишком плохо. Его взгляд прикован ко мне, но не сразу ясно, на чём он остановился. На лице у него мелькает улыбка — и тут же исчезает, будто случайно.
Он идёт вдоль ряда красных кресел, к сцене театра, не добавляя ни слова.
Я колеблюсь всего миг и следую за ним.
— Ну и что мне нужно сделать, чтобы доказать, что достойна попасть в твой клуб?
В одной руке у него телефон, другой он указывает на сцену:
— Поднимайся.
Я не заставляю себя упрашивать. Выхожу в центр сцены и останавливаюсь, скрестив руки на груди. Хайдес продолжает водить пальцем по экрану, потом гасит телефон и убирает его в задний карман джинсов.
— Импровизируй.
Я хмурюсь.
— Импровизировать?
Он разводит руки с самодовольной ухмылкой:
— Театр — это игра, притворство, импровизация, обман. Так что вот тебе испытание: я буду задавать тебе личные вопросы, а ты должна отвечать и правдой, и ложью. Когда — твоё дело. А я должен угадать, врёшь ты или нет. Если сможешь трижды заставить меня принять ложь за правду — ты в клубе.
Странно. И… заводит.
— Согласна. Но при условии, что играешь и ты.
Такого он явно не ожидал. Его тело напрягается, он склоняет голову вперёд и молчит. Потом вижу, как мышцы расслабляются.
— Ладно.
Хайдес делает глоток воды из бутылки на полу. Всё это время не отводит от меня взгляда. Допивает, ловко запрыгивает на сцену и подходит ближе.
Между нами остаётся два метра.
— Начнём с простого. Как тебя зовут?
— Хейвен. А тебя?
— Хайдес.
— Ложь, — заявляю. У меня это подозрение с того самого момента, как Ньют и остальные «представили» их мне: наверняка их настоящие имена другие. Или греческое имя — это лишь второе. — Бьюсь об заклад, у тебя есть второе, более обычное. Может, ты Антонио Хайдес Лайвли.
Его губы дрогнули, почти выдав улыбку, но он сдержался.
— Ты права. У нас у всех есть второе имя, не связанное с греческими богами.
— И какое твоё?
Он качает головой.
— Это не твоё дело. — Я открываю рот, но он меня опережает: — Нет, не Антонио, если ты об этом, — бросает с усмешкой.
Поднимает палец, не давая мне продолжить.
— Самое худшее, что ты когда-либо делала. Быстро.
— Я переспала с парнем, у которого была девушка, — выпаливаю под давлением.
Хайдес усмехается — жёстко, насмешливо.
— Правда. Ты выглядишь как та, что не держит себя в руках.
— Ложь, — поправляю, торжествующе. — Я прекрасно контролирую свою вагину, и уж точно она не «подскальзывается» на занятых парнях.
Если я его удивила, он не подал виду. Его кадык заметно дёрнулся, и он кивнул, сдаваясь.
— Ладно.
— Теперь твоя очередь. Самое худшее, что сделал ты? — Я не собираюсь ломать голову над вопросами, если можно обернуть против него его же любопытство.
Он смотрит в пустоту, усмехается, будто вспоминая что-то забавное.
— Я переспал с девушкой, у которой был парень.
— Ложь.
Две серые радужки пригвоздили меня на месте.
— Правда.
Я хотела дать ему шанс. Хотела поверить, что он не окажется таким предсказуемым. Ошиблась. Не удивлюсь, если в его списке есть и замужние мамочки.
— Расскажи, что ты делала в детстве такого, что другим казалось странным.
Его голос прорывает мои размышления о предполагаемом послужном списке Хайдеса. Я переключаюсь. В голове пусто: в детстве я была «нормальной», ничего особенного. Значит, пора импровизировать.
— В пять лет у меня была одержимость бабочками. Я их почти не видела и была уверена, что они так редко показываются людям, потому что умеют забирать на себя их желания. Иногда подлетали, давали тебе шанс загадать что-то и уносили с собой. Поэтому всякий раз, когда я видела бабочку, закрывала глаза и думала о чём-то, чего хотела сильнее всего.
Он не ждёт и двух секунд, прежде чем ответить:
— Ложь. Но история красивая, кстати.
Я раскрываю рот:
— С чего ты взял?
— Есть общее мнение: врун отводит глаза, вертит ими туда-сюда. Это правда, но хороший врун смотрит прямо и держит лицо каменным. Именно это ты сейчас и сделала, — поясняет. — Что наводит меня на мысль, что ты привыкла врать, Хейвен. Так?
Я отступаю на шаг. Он прав. Но я не позволю ему повернуть разговор против меня. Его очередь.
— А теперь расскажи, что ты делал в детстве.
Он проводит языком по нижней губе. Глаза устремлены на меня, но лицо спокойное.
— Мне нравились насекомые, когда я был ребёнком. Впрочем, и сейчас. Меня бесило, как с ними обращаются люди: собакам и кошкам — забота и нежность, а паука или комара убить не жалко. У меня в саду был свой уголок — кладбище. Я хоронил там всех мёртвых насекомых, которых находил, делал им маленькие могилки, место, где они могли бы спокойно лежать навсегда. Гермес смеялся и звал меня «господином мёртвых насекомых».
— Правда, — шепчу. На самом деле не уверена, но очень хочется, чтобы это оказалось правдой. Это красиво; странно, но говорит о сердце. Чего не скажешь, глядя, как Хайдес ведёт себя в Йеле.
Он кивает, подтверждая мою догадку. Подходит ближе, нависает надо мной. Я внезапно чувствую себя маленькой и беззащитной.
— Чего ты хочешь больше всего на свете? То, чего не сказала бы никому. Даже себе боишься признаться.
Я не думаю.
— Власти, — вырывается шёпотом. — Мне не нужна «успешная карьера», мне нужна самая блестящая из всех. Хочу, чтобы меня боялись, чтобы ко мне относились с тем же уважением, что и к вам, Лайвли. Хочу быть лучшей, той, на которую указывают как на пример, но которую невозможно повторить.
Он улыбается:
— Правда.
Я отвечаю улыбкой:
— Ложь.
На его лице мелькает тень удивления. Шрам кривится вместе с ртом.
— Невозможно.
— Мне не нужна власть. И не нужно быть лучшей. Я хочу нормальной жизни, такой, где рождение второго ребёнка не становится катастрофой. — Я вдыхаю и решаюсь. — Мы с отцом и братом жили на тысячу триста долларов в месяц. Это означало самое необходимое, а порой и меньше. У нас была по одной паре обуви. И бывало, что она ломалась до зарплаты. В один месяц мы с братом порвали обувь одновременно. У отца не было денег купить две новые пары, даже самые дешёвые. Я взяла клей, кое-как подчинила свои и отдала Ньюту новые. Неделю ходила медленно, почти крадучись, лишь бы они не развалились на глазах у всех.
Хайдес слушает, будто заворожён. Его взгляд пронзает, и это должно бы раздражать, но… мне нравится.
— Вот ещё один повод хотеть власти.
— Нет. Такая жизнь учит хотеть оставаться смиренной. Никогда не забывать цену вещей.
Он собирается возразить, но сдается. Два очка у меня есть. Остался один шаг, и я в клубе. И часть меня хочет, чтобы он угадал правильно — чтобы услышать его ответы.
Хайдес начинает ходить вокруг, и я вынуждена стоять, хотя от его кругов меня почти мутит.
— Для меня всё просто. Я ничего не хочу. У меня уже есть всё.
— Кроме скромности.
Он пропускает мимо ушей.
— Ну? Правда или нет?
— Верю, что у тебя есть всё, — осторожно соглашаюсь. — Но если получаешь всё сразу, ты не умеешь по-настоящему ценить то, что имеешь.
Он резко останавливается у меня сбоку. Прищуривается, явно недовольный моей короткой, но точной оценкой. Сдёргивает худи, швыряет в кресла. Остаётся в белой футболке.
— Что ты имеешь в виду?
— Объясню метафорой. Представь, что мы собираем наклейки из альбома.
Он выгибает бровь:
— Я не люблю наклейки.
— Это гипотетика, Хайдес.
— Ладно, продолжай.
Я прикусываю щёку, чтобы не рассмеяться, и продолжаю:
— У меня один пакетик в неделю. Иногда два. Там и повторки, и ненужные картинки. Но вдруг попадается редкая, потрясающая. Я счастлива, любуюсь ею, приклеиваю и снова любуюсь. А у тебя — весь альбом сразу. Все картинки в один миг. Ты закрыл и бросил его в сторону. Никогда не задержался, чтобы оценить каждую по отдельности.
Хайдес стоит, руки на бёдрах. Если бы не видел, как его грудь поднимается и опускается, подумала бы, что он даже дышать перестал.
— Это глупость. Не хочу это обсуждать. Дальше.
— Как хочешь, — бурчу. — Но помни: мне остался всего один балл.
Он явно не думал об этом — я читаю это по его лицу. Хайдес открывает рот и тут же закрывает. У него наверняка тысяча вопросов наготове, но ни один не принесёт удовлетворения. Взгляд меняется мгновенно. Он делает шаг — и наши тела едва касаются друг друга.
— Меняем правила. Совсем чуть-чуть, — шепчет. — Хватит вопросов. Переходим к действиям.
Глаза скользят к моим губам. Фиксируются на них с такой напористостью, что я уверена: он специально хочет, чтобы я это заметила. Его рука появляется в поле зрения, ложится у основания моей шеи и скользит вверх, к затылку. По спине пробегает дрожь.
— Импровизируй. Сделай то, чего я меньше всего жду.
Я не двигаюсь. Лицо остаётся непроницаемым, но внутри начинается настоящая война.
Я могла бы его поцеловать.
Могла бы заехать кулаком по носу.
Врезать коленом между ног.
Открыть рюкзак, вытащить бутылку и вылить воду ему на голову.
Но всё это слишком просто. А он… он уверен, что держит контроль. Что может повлиять на меня. Он ещё не понял, кто я такая.
Я выскальзываю из его руки. Делаю шаг назад — ровно настолько, чтобы стянуть через голову свитер. Перед Хайдесом я остаюсь в одной майке. Он даже не удивляется.
— И что дальше? — подзадоривает.
Я хватаюсь за край майки — и скидываю и её тоже. Теперь на мне только джинсы и чёрный лифчик. Хайдес вдруг настораживается. А когда я откидываю руки за спину и расстёгиваю застёжку, его глаза расширяются.
Ткань падает к моим ногам. Хайдес не отводит взгляда вниз — он держит его прямо на моём лице. Челюсть сжата, дыхание рвётся сквозь нос.
— Собрания проходят каждую неделю здесь, в театре, — говорит ровным голосом.
— Отлично, — отвечаю. И тут вспоминаю разговор с Лиззи, когда записывалась. — Ты вообще сам-то ходишь?
— Иногда. — Он кривится. — Ладно, почти никогда.
Я уже готова уколоть его репликой, но он поворачивается ко мне спиной и спускается со сцены, ни разу не оглянувшись.
— Хотя, пожалуй, с сегодняшнего дня начну бывать чаще.
Я решаю не вцепляться в эту двусмысленную фразу.
— Хейвен? Оденься, будь добра, — бросает он раздражённо. Стоит у подножия сцены, глядя в сторону, будто даёт мне «личное пространство». Абсурд.
— Точно не хочешь? Даже не скосил глазком, — поддеваю.
Он поднимает бутылку, делает несколько долгих глотков, сминает пустую пластиковую форму в кулаке.
— Ты абсолютно безумная, Хейвен, — произносит. — Привыкай к этой мысли.
И я готова поклясться — он улыбается.