ЕСЛИ ПОДУМАТЬ, ВЕЧНЫЙ СОН — НЕ ТАКАЯ УЖ ПЛОХАЯ ШТУКА
Согласно мифам, обитель Гипноса высечена в скале далекой горы на краю океана. Это место недоступно для солнечного света Аполлона, и там царит вечный покой. Совсем рядом рокочет река Лета, чей шепот склоняет ко сну и забвению. Перед домом Гипноса цветут бескрайние поля маков, сок которых собирает сама Никта.
Арес
Всегда же есть лазейка, да? Ну, или хотя бы альтернатива. — А если я откажусь? Если я не захочу рисковать?
Цирцея закатывает глаза, накручивая на палец длинную косичку. — Тебя тоже отравили, идиот. Но у тебя есть час до того, как подействует яд. Пройдешь игру — получишь антидот. Откажешься — ну что ж, сдохнешь в гордом одиночестве. Лично я советую именно этот вариант, с удовольствием посмотрю на твои предсмертные судороги.
Танатос приобнимает её за плечи. — И даже не думайте хитрить, надеясь на численное превосходство. Попытаетесь отобрать флаконы — пристрелим на месте. Ясно?
Теперь ко мне подошли остальные члены семьи. Видеть отчаяние на их лицах — так себе удовольствие. Я надеялся, что хоть у кого-то из них найдется решение или пара ободряющих слов. Хейвен берет моё лицо в ладони, заставляя отвернуться от Цирцеи и посмотреть на неё.
— Даже не думай об этом. Мы разберемся, кому давать противоядие, и всех спасем. Никаких самопожертвований.
— Не трать время на роль мученика и наконец включи мозги, — соглашается Зевс.
Мне хочется сказать им, что я и не собирался жертвовать собой, но лучше промолчать и сойти за героя — чисто по ошибке.
Я закрываю глаз. По крайней мере, у них хватило совести вернуть мне повязку на тот, что не видит. Я глубоко дышу в надежде, что это поможет запустить мыслительный процесс. Мне нужна идея, зацепка, вспышка гениальности или просто понимание того, что эти четверо накалякали в своих записках.
Мои братья и кузены яростно спорят, но к какому-то конкретному выводу прийти не могут. Когда я чувствую, что ко мне вернулось самообладание, я встреваю: — Одна вещь очевидна: Лиам написал «Афина».
Хейвен возражает, хотя остальные согласно кивают. — Можно напомнить, что даже если Лиам и написал имя Афины — а мы все знаем, что он помешан на ней с первого дня в Йеле, — Афина не может его поцеловать, потому что она сама в отключке?
Дерьмо. Она права. — Разве что пробуждение происходит мгновенно, и мы можем дать антидот сначала Афине, а потом Лиаму, — предполагаю я.
— Слишком просто, — бормочет Хайдес, не отрывая взгляда от гробов. — Мы вечно стебем Лиама за то, что он не блещет умом, но я уверен: он и сам сообразил, что писать имя Афины бессмысленно, раз она тоже в списке отравленных.
Я невольно кошусь на Зевса. Он молчит, что само по себе странно для человека с его бредом всевластия — он же всегда лезет со своим «единственно верным» мнением. Если мои догадки насчет него и Лиама верны, вполне возможно, что Лиам, как и Зевс, чувствует к нему влечение. Ну а кого еще из нас он мог написать?
Гермес делает шаг вперед, его тело покачивается из стороны в сторону от нервного напряжения. — Я знаю, кому давать антидот для Афины. Он говорит это с такой уверенностью, что все тут же замолкают.
— И что же ты знаешь такого, чего не знаем мы? — спрашивает Хайдес.
Гермес запускает пятерню в свои густые светлые кудри. — После Игр Ахилла в Греции я за всеми вами шпионил. Чувствовал себя эдаким рассказчиком, который наблюдает за жизнью главных героев, понимаете?
— Короче, совал нос в чужие дела, — резюмирую я.
— Именно. Да.
— И? — подгоняю я.
— Я уверен, что у Афины была очень бурная ночь с Дженнифер.
У меня челюсть едва об пол не ударяется. Но уже через пару секунд до меня доходит, что новость-то, в общем, не шокирующая. Две гадюки нашли друг друга — ничего удивительного в том, что они перепихнулись. Главное теперь — выкинуть эту картинку из головы, воображение мне сейчас ни к чему.
— Херм, ты уверен? — давит Хайдес. — На кону её жизнь, напоминаю.
Гермес предельно серьезен. — На все сто. Арес. — Он поворачивается ко мне. — Давай антидот Дженнифер.
Я решаю довериться ему. По одной простой причине: у меня самого идей ноль, а если мы облажаемся, во всём обвинят Херма. Надеюсь. Я уже по горло сыт тем, что вечно всех разочаровываю своими решениями.
— Дженниф… — Она кривится, стоит мне произнести не то имя. — Джунипер, радость моя, я выбираю тебя.
Она никак не реагирует на мой выбор, и это лишний раз подтверждает: Гермес прав, в Греции между ними что-то было.
Ньют — наш доморощенный Гипнос — протягивает ей ампулу. Цирцея подходит к стеклянному гробу Афины и через боковую заслонку, которую я раньше не заметил, приподнимает крышку. Джунипер медлит лишь мгновение, прежде чем коснуться губ Афины поцелуем. Нежным и почти невесомым.
Ньют достает из кармана записку. — Афина написала имя «Блю». Сорри, антидота не будет.
Даже Джунипер резко вскидывает голову, опешив. — Какого хрена…
Хайдес уже готов сорваться с места в сторону Ньюта, кулаки сжаты — он выглядит так, будто готов убивать. Ньют заливается смешком и подбрасывает бумажку в воздух. — Шучу я, шучу. Она написала «Джунипер». Тут и впрямь фигурирует какая-то Блю, но она зачеркнула это имя и в последний момент всё переиграла.
Блю? Кто это вообще? И почему у нее имя как название цвета? Пока Цирцея вводит Афине антидот, Танатос сообщает, что осталось тринадцать минут. И нам нужно спасти еще троих.
По тому, как на меня смотрит Коэн, я понимаю, кто станет темой следующего обсуждения. — Очевидно же, что Арес должен…
— Так, хватит, — рявкает Танатос. — По Афине вы уже посовещались. Отныне Арес действует в одиночку. Помогать ему запрещено.
— Вы не упоминали о таком правиле, — возражает Поси.
— Но я судья на играх Ареса, так что правила устанавливаю я. И я только что решил, что он должен закончить игру сам, иначе я перебью все оставшиеся флаконы прямо об пол. Этого аргумента достаточно или продолжим дискуссию?
Гипнос жестом велит моей семье отойти в сторону, оставляя меня один на один с гробами. Ладно. Я справлюсь и без них. Я не настолько тупой или безнадежный, чтобы не разбираться в чужих чувствах. Господи, да кого я обманываю? Конечно, я безнадежен.
Что мне остается? Только верить инстинктам и пытаться их вытащить. Я тру лицо ладонями, всё еще чувствуя некоторую заторможенность после отключки.
— Дайте антидот для Лиама… — Он меня убьет. — …Зевсу.
В гробовой тишине, пропитанной всеобщим оцепенением, Ньют молча выполняет мою просьбу. Мой брат же смотрит на флакон так, будто увидел привидение. — Ты что наделал? — шепчет он.
Мне не кажется, или в его голосе слышна ярость? Какого черта он на меня взъелся?
— Он не мог написать моё имя. С чего ты это взял?
— Просто доверься мне, — отрезаю я. — Шевелись, мать твою. У нас мало времени.
Зевс делает шаг вперед, но тут же замирает и пытается отступить. — Я не… не могу.
Я округляю… глаз. — Не можешь? Это еще что значит? Тебе страшно? Ты дашь ему умереть, потому что ты трус?
Зевс в мгновение ока оказывается рядом, его лицо почти касается моего. — Потому что если я его поцелую, а там окажется не моё имя, и он умрет… я… я… — шепчет он, чтобы другие не услышали, и его голос срывается от боли.
Господи. Мой брат реально дико сохнет по Лиаму. Позорище. То есть, я хотел сказать — как это душераздирающе.
— Просто доверься мне. У тебя флакон. Целуй его.
Зевс матерится, отвешивает мне пару ласковых, но всё же решается подойти к гробу Лиама. Помня, что делала Цирцея, он открывает замок сбоку и откидывает крышку.
Я тоже подхожу поближе — слишком уж мандражирую, чтобы стоять в стороне. Зевс склоняется над Лиамом и едва касается его губ своими. Такое чувство, будто он до него даже не дотронулся.
Поймав мой вопросительный взгляд, он пожимает плечами. — Нечестно целовать его в таком состоянии, даже не зная, хочет он этого или нет. Гермес видел Афину и Цирцею вместе. А я не знаю, не напугаю ли я Лиама своим поцелуем, пусть он и в отключке.
Вечный джентльмен.
К счастью, никто из этой троицы подонков не возражает. А может, они просто не заметили.
Гипнос берет вторую записку. Он издает усталый смешок. — Невероятно. Лиам написал: «Зевс».
Боже, спасибо. Если бы Лиам умер, в этой компании не осталось бы никого тупее меня.
Но Ньют еще не закончил. Он хмурится. — И добавил в скобках: «Прости, Афина».
Я невольно улыбаюсь. На сердце становится так легко, что я готов расплакаться. Видя, как Джунипер вводит Лиаму антидот, я осознаю, как сильно я на самом деле его люблю и как он мне дорог. Шокирующее открытие, хотя я в этом ни за что не признаюсь.
Зевс стоит рядом до последней капли антидота, затем вздыхает и возвращается к семье. Лицо Геры непроницаемо, но я могу только догадываться, что она сейчас чувствует. Моя младшая сестренка…
— Восемь минут, Арес, — предупреждает Танатос. — Тик-так, тик-так, так-тик, тик-так…
Ньют кладет руку ему на предплечье. — Без обид, но завали. Ты даже меня бесишь.
Танатос скалится, но замолкает. Так. Аполлон. Если только он не страдает инцестуозными наклонностями, вариантов всего два: Дженнифер и… Хейвен. Когда Хейвен только приехала в Йель, она проявляла к Аполлону особый интерес. Было ли это взаимно — неясно, но других кандидатур я не вижу. И вообще, если это так, будет забавно поглядеть на эпичную разборку Аполлона и Хайдеса.
— Для Аполлона…
Я смотрю на Хайдеса. Картинка слегка расплывается, но я вижу, как он одобрительно кивает. Будто уже понял, какое имя я сейчас произнесу. Внезапно язык начинает заплетаться. Я так боюсь последствий своего выбора, что буквально цепенею.
Танатос машет рукой в воздухе: — Тик-так! Пять минут!
— Хейвен! — с трудом выдавливаю я.
Хейвен не задает вопросов. Она не показывает шока, который наверняка испытывает. Зато его показывают остальные. Думаю, на моих щах сейчас написано то же самое обалдение, что и на их.
Хейвен знает, что время поджимает, и делает всё без лишних слов — не то что Зевс, который украл кучу драгоценных секунд своими сомнениями. Она вцепляется пальцами в края гроба Аполлона и закрывает глаза. Что-то шепчет — я не слышу. А затем целует Аполлона в губы, тоже лишь слегка касаясь их. Она остается рядом с ним, ближе, чем другие, пока мы ждем вердикта Гипноса.
— Аполлон написал: «Хейвен».
Кратко. Четко. Без колебаний.
— Ты как, Хайдес? — развлекается Танатос.
— Не секрет, что мой брат неровно дышит к Хейвен, — отвечает тот. Он наблюдает за Цирцеей, пока та вводит третью, предпоследнюю дозу. — Это началось еще в день их знакомства. Но он никогда не вставал между нами и никогда этого не сделает. Он не может изменить того факта, что Хейвен выбрала меня, а я не могу запретить ему чувствовать то, что он чувствует. Потому что он чувствует это, уважая нас обоих, а сердцу не прикажешь.
Гермес толкает Зевса локтем в бок. — Видал? Всё не так уж сложно. Мог бы взять пример и быть чуточку терпимее.
— Заткни свою хлеборезку, — огрызается Зевс.
Хейвен мимоходом касается моего плеча, прежде чем вернуться в объятия Хайдеса. Он нежно прижимает её к себе и что-то шепчет на ухо — наверное, успокаивает. Эх, мне бы такое терпение и зрелость, как у Хайдеса. Но увы. На его месте я бы снова отравил брата, не тратя время на слезливые речи о прощении и уважении.
— Три минуты.
Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Я оставил Хелл напоследок, потому что, как ни странно, именно она ставит меня в тупик. Судя по всему, ответ знают все, кроме меня.
— Арес, нельзя быть таким тупым! — орет Зевс.
— Поцелуй её сам! — поддакивает Гермес.
Нет, я не тупой. Я же вижу, как она на меня смотрит, как реагирует, когда я рядом. Ясно как день, что Хелл ко мне тянет. Проблема в другом: хватит ли у нее гордости признать это? А что, если она написала чье-то другое имя просто из принципа, чтобы не давать мне повод для триумфа? Насколько для нее важна гордость, когда жизнь висит на волоске? Она не могла написать моё имя.
— Две минуты, Арес.
В голове проносится очередь из отборных матов. Я не знаю, что делать. Но тут я вспоминаю тон, которым Танатос только что объявил время. По сравнению с предыдущими разами он звучит как-то… тревожно. Не думаю, что они с Хелл часто общались, но из всей нашей компании он был тем, с кем она говорила больше всего. Танатос, бесспорно, парень симпатичный. Не такой красавчик, как я, тут ему не повезло, но это не исключает того, что она могла выбрать его. Всё было бы слишком просто, если бы это был я. Тут наверняка какой-то подвох.
— Одна минута.
— Танатос! — ору я, не успев подумать. — Дайте антидот Танатосу, и живей!
Гипнос впихивает флакон в руки Танатосу. Тот в таком шоке от моего выбора, что я всерьез боюсь, как бы он не выронил ампулу и не профукал всё дело.
Я хлопаю в ладоши. — Шевели булками. Если она умрет, я тебя на куски порежу, придурок.
Правда, придется позвать на помощь Хайдеса, потому что я дерусь не так круто, как мои кузены.
Сердце колотится так, что меня сейчас вывернет. Хелл не должна умереть. Хелл должна спастись. Хелл должна и дальше учить меня плавать. Хелл должна и дальше разгуливать по Йелю в своих шмотках-обносках, мятых и выцветших, со своим голубым рюкзачком, который видно за километр. Хелл не должна умереть.
Танатос неуверенно склоняется над ней и касается её губ. Джунипер стоит наготове с антидотом. Ньют не теряет времени. Последние секунды. Мне хочется орать. Хочется схватить его за грудки и трясти, пока глаза из орбит не вылезут.
Ньют искажается в гримасе ужаса. Не уверен, что остальные это заметили, потому что он тут же берет себя в руки. — Она написала: «Танатос». Вводи антидот.
Он рвет бумажку на три части и бросает обрывки на траву. Я валюсь прямо на землю. Перед глазами колышется мак, послушный легкому ветерку. Прохладный вечерний воздух приносит долгожданное облегчение.
— Испытание завершено, — провозглашает Гипнос. — Всем спокойной ночи, дамы и господа. И пусть ваши сны будут прекрасными.
— Да пошел ты, неудачник, — бормочу я под нос.
Всё. Всё кончено. Я никого не убил. Все живы. Семья стягивается к стеклянным гробам, готовясь встречать пробудившихся. У меня сил нет. Единственная причина, по которой я встаю и ковыляю вперед — это дойти до троицы подонков и забрать свой антидот.
Ньют достает флакон из кармана. Он отличается от остальных, но я не задаю вопросов. Осушаю его до последней капли. Сижу с закрытыми глазами. Глубоко дышу и пытаюсь игнорировать жжение в горле — безумно хочется пить. Когда я открываю глаз на голос Афины — она очнулась первой, — мой взгляд падает на точку в темной траве.
Белый клочок бумаги, забытый среди высоких густых зарослей. Записка Хелл. Один из тех трех обрывков, на которые её разорвал Ньют. Все слишком заняты, чтобы смотреть на меня. Ньют, Джунипер и Танатос уже уходят. В голове звенит тревожный колокольчик, так настойчиво, что игнорировать его невозможно. Звон не прекращается, пока я не доползаю до клочка и не беру его в руки. Ньют не рвал другие записки. Только записку Хелл. Почему? Это не случайность. Если он её порвал, значит, он подменил ответ. Сжульничал. Такое возможно? Несмотря на всё его желание причинить нам боль, может, он не настолько обезумел, как нам казалось.
Я смотрю на крошечный обрывок бумаги. Четко вижу окончание слова: «…ес».
Если только Хелл не сделала ошибку, написав «Танатес» вместо «Танатос», то это — концовка моего имени. Ар…ес.