МНЕ ЧЕРТОВСКИ НЕ ВЕЗЕТ
Когда Персей обезглавил ее, из шеи Медузы родились крылатый конь Пегас и великан Хрисаор — дети её союза с Посейдоном.
Арес
Есть ли предел боли? Мне кажется, она пожирает меня заживо. Я чувствую, как она вцепляется в стенки моего желудка и начинает меня поглощать, поднимаясь выше и с жадностью заглатывая орган за органом. Она настолько голодна, что не останавливается на мягких тканях и с силой идет дальше, пока не ломает кости.
Я чувствую, как каждая частичка меня разлетается вдребезги и исчезает.
Смерть лучше. Смерть добрее жизни. И сейчас я правда хотел бы умереть.
Жизнь всегда предлагала мне покончить с этим. Каждую ночь она коварно шепчет мне на ухо, подбивая уйти, чтобы мир стал лучше.
Но я тот еще упрямый сукин сын и не хочу умирать по той простой причине, что в моей крови нет места капитуляции.
Я еще немного подпорчу всем жизнь своим существованием — пока судьба сама не решит мою участь.
Я бросаю последний взгляд на отрубленную голову моей биологической матери и опускаюсь на колени. Протягиваю дрожащую руку и закрываю ей глаза, опуская веки. Подушечки моих пальцев медлят на её коже.
«Я был всего лишь ребенком», — шепчу я, оправдываясь перед трупом. «Мне жаль, что у тебя была такая дерьмовая жизнь, но моей вины в этом не было. Ребенок, который пытался тебя убить, просто хотел перестать страдать. Покойся с миром».
Что ж, прощальная речь вышла жалкой, чего уж там.
Я складываю заключение о вскрытии Афродиты и прячу его в карман джинсов, подальше от посторонних глаз. Сейчас не время об этом говорить. Не сейчас. Не здесь. Не после всего, что уже случилось.
Когда я поднимаюсь на ноги, всё мое тело сотрясает дрожь ярости. Я оглядываюсь; моя семья стоит неподвижно, настороженно — словно я бомба с часовым механизмом, готовая взорваться и разнести всё вокруг.
Вот чего они во мне боятся. Импульсивности. Непредсказуемости моих поступков. Того момента, когда мой мозг отключается и я действую по велению сердца, лишенный всякой рассудочности.
В тот миг, когда я замечаю их полные жалости и ужаса взгляды, это случается. Я чувствую, как та тонкая нить обрывается, вызывая короткое замыкание. Это не вилка, которую аккуратно вытащили из розетки. Это перебитый кабель, который искрит и стреляет вспышками, к которому нельзя приближаться, чтобы не ударило током.
Я начинаю идти к своей цели. Останавливаюсь перед Тимосом: он не двигается ни на миллиметр, но сохраняет защитную позу.
Настороженно он выгибает бровь в немом вопросе.
Я вижу выпуклость в его правом кармане брюк — там он держит ключи от машины. Быстрым жестом я запускаю туда руку и краду их.
Я прохожу мимо него не бегом, но быстрым шагом, и ему требуется всего пара секунд, чтобы поравняться со мной. — Ты что творишь?
— Мне нужна твоя машина.
— Для чего?
Я не отвечаю. Очевидно, он не пытается отобрать их силой, потому что я только что держал в руках отрубленную голову своей матери. В глубине души в этом «стальном человеке» тоже есть капля нежности.
Выйдя с поляны, я вижу минивэн — возможно, тот самый транспорт, на котором Уран привез семью, — и машину Тимоса.
Черный «Ягуар» тем временем трогается с места. Есть две дороги, по которым можно проехать, и машина сворачивает на ту, что дальше.
— Арес, лучше ответь мне прежде, чем я повалю тебя на землю и проломлю череп, — предупреждает Тимос.
Я жму кнопку на брелоке.
— Если Уран думает, что может вот так просто уйти после того, что устроил сегодня ночью, он ошибается. Я хочу проследовать за ним.
— И что, по-твоему, ты решишь этой слежкой?
Я хлопаю дверью и пристегиваюсь, заводя мотор. В мгновение ока Тимос оказывается рядом, на пассажирском сиденье. Он угрожающе поднимает указательный палец.
— Не смей больше никогда так хлопать дверью моей машины.
Он пытается выхватить ключ, чтобы заглушить двигатель, но я отталкиваю его раздраженным жестом.
— Арес, послушай меня…
Вместо ответа я бросаю сцепление и даю газу. Машина прыгает вперед, и через пять секунд я уже на третьей. Я вижу фары машины Урана в нескольких метрах впереди и еще сильнее вжимаю педаль акселератора.
Я никогда не видел этих мест. Мы гораздо дальше от центра Нью-Хейвена, чем я представлял.
Машина Тимоса несется по асфальтированной однополосной дороге. По бокам — пустые поля и запустение. Даже за горизонтом я не вижу ни одного здания.
— Тебе стоит пристегнуться, — советую я Тимосу, крепко сжимая руль руками.
Спидометр показывает сто двадцать километров в час.
— Арес, остановись. Ты творишь херню, — отвечает он просто и спокойно.
Кажется, его не пугают ни моя манера вождения, ни мои намерения. Напротив, он выглядит раздосадованным. Как отец, который смотрит, как сын совершает ошибку, за которую его уже несколько раз ругали.
Машина Урана внезапно ускоряется, сильно отрываясь от меня — знак того, что он нас заметил. Я тоже прибавляю, почти доходя до ста пятидесяти.
Ладони начинают потеть. Я никогда не любил водить и не принадлежу к числу фанатов скорости.
Но ярость внутри меня выжигает всё. Мне нужно отвлечься, сосредоточиться на ней — потому что, если я дам слабину, на её место придет страх.
— Арес, тормози. Ты убьешь нас обоих.
— Тебе не следовало идти за мной.
— Я сделал это ради…
У меня вырывается короткий смешок. — Меня? Не верю.
— Нет. Ради моей прекрасной и дорогой машины, — поправляет он раздраженно.
Моя улыбка становится еще шире, и я поворачиваю голову к сиденью рядом.
— Твоя обожаемая малышка вернется домой без единой царапины. Может, с парой пятен крови Урана, но…
Голос обрывается, когда я вспоминаю о своих словах. «Твоя обожаемая малышка».
Мои мысли возвращаются к документам в кармане брюк, которые теперь кажутся весящими пятьсот тонн. А ведь у него и правда могла быть малышка. Или малыш.
Как мне ему сказать?
— Арес! — кричит Тимос, вырывая меня из раздумий. Его глаза расширены и прикованы к лобовому стеклу.
Посмотрев вперед, я вижу, что машина Урана резко тормозит, совершая разворот на сто восемьдесят градусов одним движением. Теперь «Ягуар» направлен капотом прямо на меня, бросая вызов — пойти на лобовое столкновение, которое станет фатальным для всех.
Навязчивая мысль парализует мою правую ногу, не давая нажать на тормоз.
А что, если я не остановлюсь?
В той машине Уран, Гея и, скорее всего, двое громил. Если я сейчас продолжу движение, мы все умрем.
Разве это не положит конец нашим проблемам?
Да, я умру после шести подвигов, когда останется всего один. Но умрут и наши бабки с дедом. Остальные будут свободны. Верно?
Я мог бы принести эту жертву. Умереть ради спасения биологической матери было слишком для моей эгоистичной натуры. Но умереть, чтобы забрать с собой Урана и Гею…
О, это звучит как идеальный эпилог моей истории.
В конце концов, разве это не очередная игра Урана? Развернуться и бросить мне вызов — снова пожертвовать жизнью ради общего блага. Он сделал это, потому что знает: я отступлю. Что я слишком труслив. Знает, что как бы жизнь ни пугала меня и как бы ни била наотмашь по лицу, у меня не хватит смелости её отпустить, и я готов остаться недвижим, принимая удары.
— Тимос, как думаешь, ты сможешь выпрыгнуть из машины на ходу? — спрашиваю я.
— Тормози, придурок! — приказывает он мне.
— Тебе было бы очень обидно подохнуть вот так?
— Арес, мать твою, жми на тормоз! — Тимос выдает серию таких грязных и яростных ругательств, что на мгновение я пугаюсь его сильнее, чем столкновения.
— Блядь! — ору я, вжимая педаль тормоза изо всех сил.
И как бы быстро машина ни реагировала, этого всё равно недостаточно, чтобы избежать удара.
— Мы ни за что не успеем затормозить, — шипит Тимос.
— Ти…
Нас разделяют считаные метры. Уран включает дальний свет, и два пучка яркого сияния бьют мне по глазам.
Тимос прикрывает лицо рукой, а другая его рука взлетает к ручнику.
— Какого хрена ты творишь? — нападаю я на него, продолжая переключать передачи вниз. — Мы же сейчас…
— Заткни свой поганый рот! — обрывает он меня. — Если не веришь ни в какого бога, самое время начать и молиться!
Его имя застревает у меня в горле, когда он резко дергает рычаг ручного тормоза. Скорость всё еще слишком высока, и случается то, чего я боялся: машину пускает в занос, но она всё же начинает терять скорость.
В считаные секунды мы вылетаем на левую сторону дороги, перевернувшись трижды. Подушки безопасности взрываются, пока нас швыряет из стороны в сторону.
Наконец машина замирает.
Мы висим вниз головой на обочине, посреди каких-то кустов.
В салоне воцаряется тишина — лишь на пару секунд, прежде чем моя дверца распахивается и кто-то силой вытаскивает меня наружу.
Я не успеваю даже прийти в себя и осознать, что произошло.
Голова идет кругом, болит абсолютно всё, даже звуки доносятся до меня как через вату. Голос, который обращается ко мне, произносит обрывки фраз, которые я не могу собрать воедино.
Я узнаю только лицо Урана: он хватает меня за воротник кожаной куртки и хорошенько встряхивает.
Он довольно улыбается и проводит подушечкой указательного пальца по моему лбу, а затем демонстрирует мне мою же кровь, испачкавшую его кожу.
Застав меня врасплох, он подносит палец ко рту и пробует кровь на вкус. Меня едва не выворачивает.
Он дергает меня сильнее и приближает губы к моему уху: — Я рад, что ты в очередной раз не смог стать героем и покончить с собой. Я хочу видеть, как ты подыхаешь у меня на глазах, пока я буду потягивать дорогое вино, сидя в удобном кресле.
Он отталкивает меня, и я ударяюсь затылком о землю. Сухая, вонючая трава смягчает удар, но всё равно больно до чертиков. Будь у меня хоть капля сил, я бы поднялся и задушил его.
На прощание он одаривает меня плевком прямо в лицо и оскорблением, которое я игнорирую.
Я слышу звук удаляющихся шагов, затем хлопок дверцы и рев мотора. В этот момент я понимаю, что мы с Тимосом остались одни — валяемся рядом с перевернутой тачкой у черта на куличках.
Дерьмо.
Кажется, это моя вина.
— Сопляк, ты цел?
Тимос является мне как ангельское видение, мой спаситель. На секунду я всерьез допускаю мысль, что это Иисус Христос пришел за мной, а я уже мертв.
Он, кажется, понимает моё замешательство по взгляду, потому что хватает меня за плечи и усаживает, прислонив спиной к машине.
— Нет, я не Бог. В лучшем случае я Люцифер, пришедший утащить твою задницу в Ад. Но думаю, тебя и там не особо ждут.
Я указываю на какое-то неопределенное место на своем лице. — Ты не видишь, в каком я состоянии? Самое время на меня нападать?
Теперь, когда мой глаз начинает фокусироваться, я замечаю, что на Тимосе ни царапины. Но по резким морщинам на лице видно, что я его нехило напугал. Он дышит неровно, а на смуглом лбу проступил пот.
— Ты раздолбал мою машину, для начала. И едва нас не угробил. У меня есть полное право нападать, и скажи спасибо, что я ограничиваюсь словами, потому что мне дико хочется переломать тебе каждую косточку, — выпаливает он без пауз.
Закончив, он кажется более спокойным.
Что ж, крыть мне нечем. Он прав. Я опускаю голову — виноватый, пристыженный, признающий поражение и покорный. Надеюсь, этого хватит вместо извинений, так как произносить их вслух мне совсем не хочется.
— Я вызову эвакуатор. Завезу тебя в приемный покой и вызову твою семью. — Тимос лезет в карман и достает телефон.
Мои глаза расширяются прежде, чем я успеваю подавить инстинктивную реакцию. Тимос замирает с телефоном в руке, палец завис над экраном.
— Пожалуйста, не надо.
Мне слишком дорого обходится необходимость кого-то умолять, а его — тем более. Но я должен.
— Арес?
— У меня нет серьезных травм. И я не вынесу сейчас встречи с остальными, — признаюсь я шепотом.
Тимос неподвижен, он возвышается надо мной — мастодонт, гора мускулов. В конце концов он опускается на корточки, балансируя на носках, и его карие глаза пристально впиваются в меня.
— Ответь на один вопрос.
Я киваю.
— Ты правда всерьез собирался протаранить машину Урана и выпилиться, лишь бы его убить?
— Если я отвечу «да», ты сочтешь меня храбрецом или тупым придурком?
— Вторым.
Я молчу. Поворачиваю голову влево, избегая его испытующего взгляда. Что-то в траве, в кустах, шевелится. Я наблюдаю, как листья шуршат и плавно колышутся, пока снова не замирают.
— Эй, сопляк, послушай меня. Посмотри на меня.
Неохотно я перевожу взгляд на Тимоса. Он так близко, что я впервые могу рассмотреть каждую деталь его лица.
— Блядь, а ты реально красивый. Раньше как-то не замечал.
Он хмурится, но решает оставить это без внимания.
— Твое прошлое — сущий кошмар. Твоя мать была торчком, она плохо с тобой обращалась и плевать на тебя хотела; она ненавидела тебя, потому что ты был плодом насилия. И ты, если верить твоему деду, попытался избавиться от неё единственным способом, который мог знать ребенок, растущий в полном хаосе. Твое прошлое — дерьмо, Арес, но ты позволяешь ему влиять на твое настоящее. А главное, ты позволяешь Урану отдалять тебя от семьи.
Я кривлюсь. — Они решат, что я чудовище.
— Это лишь твои догадки, а не реальность. Прежде чем бояться монстра в шкафу, убедись хотя бы, что он там правда есть.
Я фыркаю, но только потому, что он прав, а я ненавижу ошибаться. Клянусь, это бесит меня больше всего на свете. Почти так же сильно, как необходимость просить прощения, если вдуматься.
— Я понял, — сдаюсь я наконец. — Но факт остается фактом: мне нужно побыть одному. Это преступление? У всех есть право на одиночество, ясно? Я хочу оставить этот шкаф закрытым — хотя бы на пару дней.
— Если бы ты еще и свой поганый рот прикрыл…
Я закатываю глаза. Пульсирующая боль в виске заставляет меня тихо зашипеть.
— Ты зашел так далеко, и уж точно не благодаря удаче. Ты, конечно, придурок, но в тебе есть крупица мозга и внутренний огонь. Воспользуйся этим и сожги всё к чертям. — Он выдавливает усмешку. — Может, на этот раз даже гробы своих деда с бабкой.
Боже, как же я на это надеюсь. Хотя для них я планирую настоящий апгрейд. Кроноса я, считай, кремировал. А этих двоих…
О, этих старых кусков дерьма я хочу сжечь заживо.
— Уран каждым испытанием хотел довести тебя до смерти. Хотел, чтобы ты, по сути, покончил с собой. Чтобы сохранить свои руки чистыми. Если кто-то так сильно жаждет твоей смерти, твой долг — бороться вдвое усерднее, чтобы остаться в живых. Оставайся. Живым. Арес, — он чеканит каждое слово.
Наши взгляды встречаются, и я снова ловлю себя на том, что киваю. — Я останусь живым. Я постараюсь.
Тимос еще какое-то время смотрит на меня, но затем снова переключает внимание на телефон. Этого жеста достаточно, чтобы в моей голове распахнулся мой личный ящик с паранойями.
Что они скажут? Зевс будет беспощаден, как обычно. Как отреагирует Тейя? Будет бояться, что я и её попытаюсь убить? Гера одарит меня одним из своих нежных, утешительных объятий или будет держаться подальше? А Хелл? Я сказал ей, что я слишком эгоистичен, чтобы отталкивать её и исключать из своей жизни, но теперь она сама может решить бежать без оглядки от этой семьи. Нет, от меня.
— Сейчас я вызову эвакуатор и скорую. Пусть они тебя осмотрят и сами решат, нужно ли везти тебя в больницу. Если всё будет в норме, поедешь ко мне, в мою квартиру рядом с Йелем. Сможешь оставаться там сколько захочешь, при условии, что не будешь слишком уж выносить мне мозг. Может, я прошу слишком многого, но попытка не пытка.
— Ты серьезно? — спрашиваю я хриплым шепотом.
— Да. Но успокойся и дыши, пожалуйста. Не думаю, что вынесу сегодня еще какие-то проблемы.
Тимос поднимается на ноги и подносит телефон к уху; в ожидании ответа он начинает прохаживаться вокруг машины, изучая повреждения. Время от времени я слышу, как он бормочет проклятия вперемешку с оскорблениями в мой адрес. Весьма оригинальными, должен заметить.
Я прислоняюсь затылком к машине и закрываю глаза.
Ты должен сказать ему про Афродиту и ребенка. Он не знает. И кто знает, знала ли она сама. Ты должен сказать. Он делает тебе одолжение. Ты разбил его тачку. Ты чуть не убил его в лобовом столкновении. Ты обязан сказать. Быть честным — это правильно. Чем дольше тянешь, тем хуже будет.
Дерьмо. Ненавижу, когда рациональный голосок оказывается прав, потому что он заставляет меня делать вещи, которых я не хочу, какими бы правильными они ни были.
Я не могу войти в его дом и лгать ему.
Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.
Уран хотел доказать мне, что в ящике Пандоры полно секретов о семье, о существовании которых мы и не подозреваем. Без этого конкретного секрета об Афродите я бы с удовольствием обошелся.
Очередная игра: скрою я это от семьи или признаюсь. У каждого варианта свои риски.
Я приподнимаюсь ровно настолько, чтобы вытащить сложенный документ из кармана, когда шорох слева заставляет меня насторожиться.
Каждая мышца моего тела каменеет, пока я всматриваюсь в темноту в поисках потенциальной угрозы.
Тимос у меня за спиной ходит взад-вперед, объясняя диспетчеру детали аварии.
Трава в кустах шевелится. Из листвы высовывается черная лапка и тут же исчезает.
Что за чертовщина…
Я барабаню пальцами по земле и издаю тихие звуки, пытаясь выманить любое животное, что там прячется. Спустя несколько секунд, за которые я успеваю почувствовать себя полным дебилом, на сцене появляется черный пушистый комок.
Это абсолютно черный котенок с маленькими острыми ушками. Не думаю, что ему больше месяца. Под защитой темноты он выжидает, гадая, можно ли мне доверять.
Я приближаюсь выверенным жестом и, когда вижу его ближе, едва не взрываюсь смехом. Прикрываю рот рукой, чтобы подавить смех и не напугать его.
У этого котенка открыт только один глаз. Единственная желтая ирида с узким, как лезвие, зрачком. Другой же закрыт, а во внутреннем углу виднеется белая корочка. Несмотря на это, его мордочка — самое милое, что я видел в своей жизни.
— Эй, приятель, — приветствую я его. Указываю на свой глаз. — Ты об этом не знаешь, но я тебя прекрасно понимаю.
Кот замирает. Он слегка дрожит — не знаю, от холода или от какой-то болезни. Должно быть, бродячий, но где его семья? Потерялся? Погибла? Или какой-то человек бросил его на этой дороге и дал деру?
Я протягиваю руку и шевелю пальцами, медленно. Кот отступает, изучая её так, будто это опасное оружие, но через мгновение делает два нетвердых шага в мою сторону.
Я жду, не настаивая, и, когда он оказывается рядом, он начинает обнюхивать кончики моих пальцев. Его влажный носик касается моих подушечек, вызывая приятное ощущение.
— Эй, киса, — бормочу я и осмеливаюсь осторожно погладить его по голове. — Что же с тобой случилось такого скверного? Твой дедушка-кот тоже отправил твою мать на гильотину?
Кот бросает на меня взгляд, полный осуждения, словно называя меня дураком.
Его единственный здоровый глаз блестит, а шерсть грязная и редкая. Он кажется истощенным, если не больным. Честно говоря, сомневаюсь, что он доживет до завтра.
Сердце сжимается при мысли, что это невинное существо может умереть здесь, в одиночестве, на обочине дороги.
Инстинктивно я чувствую непреодолимое желание забрать его с собой. И пусть в общежитиях нельзя держать животных, кто я такой, чтобы соблюдать правила и оставлять его одного?
Затем краем глаза я замечаю приближающуюся фигуру Тимоса, и решение находится само собой. Я могу оставить его у него в квартире.
Он ни за что не согласится, но его одобрение мне не требуется, насколько я понимаю.
Котенок ложится рядом с моей ногой, и я гадаю: как он может уже настолько мне доверять, что позволяет гладить свое костлявое и дрожащее тельце? Должно быть, он так устал от одиночества, что на этом этапе своей короткой жизни готов искать любовь и тепло у любого встречного.
Он просит о помощи.
Прерывая контакт, я снимаю кожаную куртку и использую её как одеяло, укутывая его посередине. Малыш отвечает мурлыканьем. Я прижимаюсь ухом к его тельцу и закрываю глаза, тихо улыбаясь звуку мурчания.
— Будут здесь через двадцать минут, — объявляет Тимос, который наблюдает за этой интимной сценой между мной и котом так, будто это самая абсурдная вещь в мире. — Подружились?
— Мы должны взять его с собой. Он не может остаться здесь один.
— Полагаю, ты хочешь впихнуть его мне, в мою квартиру.
— Именно.
— Можешь об этом забыть, сопляк.
— Решать не тебе.
— Это мой дом, так что я бы сказал, что мне.
— Мы возьмем его к тебе.
Тимос вздыхает и, уперев руки в бока, задирает голову к темному беззвездному небу.
— Боже, дай мне терпения, потому что если ты дашь мне сил, я отправлю его прямо к тебе в объятия, и я уверен, что тебе этот лишний геморрой тоже не сдался.
Я подавляю смешок.
Затем вспоминаю о листке в кармане.
Я должен сказать ему. Он должен знать. И сейчас даже нежность этого найденыша-сироты не может унять сковавший меня ужас.
Сердце колотится как бешеное, когда я вытаскиваю бумагу из джинсов и протягиваю ему, замирая с вытянутой рукой. Тимос смотрит на неё, выгнув бровь, и забирает. Вертит в руках, всё больше недоумевая, не открывая.
— Это то, что тебе дал Уран перед уходом, верно?
— Да. Мне жаль.
Одних моих слов достаточно, чтобы он одеревенел.
Его огромные мозолистые ладони начинают дрожать в приступе такого нервяка, какого я у него никогда не видел. Даже когда мы шли на лобовое, он не был так взвинчен.
Я не готов видеть его реакцию, но и глаз отвести от его лица не могу.
По мере того как он читает, его грудь вздымается. Я чувствую тот самый миг, когда он перестает дышать, замирает и выдыхает, только когда заканчивает. Не говоря ни слова, он складывает листок и возвращает мне.
— Ти…
Он поворачивается ко мне спиной и идет в ту сторону, откуда мы пришли. Шагает по обочине быстрым шагом, будто за ним кто-то гонится. Уходит на несколько метров, пока не превращается в неразличимый силуэт в темноте.
В тишине ночи покой прорезает крик.
Мужской крик, хриплый и полный боли. Звук тянется бесконечно долго; это настолько невыносимо, что мне хочется заткнуть уши, лишь бы больше этого не слышать. Кот тоже с трудом поднимает голову, а затем снова забивается в комок.
Второй крик пронзает мнимое затишье. Он обрывается на полуслове, и эхо звенит у меня в ушах. Уставившись в пустоту перед собой, я вижу, как фигура Тимоса возвращается.
Когда он подходит достаточно близко, его лицо становится бесстрастным, а руки сжаты в кулаки по швам. Как бы он ни старался скрыть свои эмоции, у него самые грустные глаза, что я когда-либо видел у человека. Пустые, потухшие, лишенные света.
Не проронив ни слова, он садится рядом со мной прямо на землю. Его плечи сгорблены, ноги вытянуты. Время от времени по рукам проходит сильная дрожь. От его тела исходит жар и… боль.
Я чувствую её как густой невидимый туман, который окружает нас и окутывает. Становится душно. Мне хочется плакать.
— Ты не знал, — констатирую я. Я не был уверен, в курсе он или нет.
Думаю, он мне не ответит. Но после минутного колебания он заговаривает.
— Нет. И думаю, она тоже не знала.
— Нет?
— Афродита не хотела детей. По крайней мере, не на том этапе жизни. Мне удалось убедить её восстать против отца, и она получила разрешение записаться на курс астрофизики. Мы договорились. Я хотел этого даже больше, чем она. Я бы поехал за ней хоть на край света, лишь бы увидеть, как она воплощает свои мечты. И когда бы она почувствовала себя готовой, я бы с радостью принял идею семьи и… детей.
Боже, сегодняшний день катится от плохого к худшему. Неужели не хватает чего-то еще, чтобы окончательно разрушить наши жизни? Или этого достаточно? Можно нам уже передышку?
— Мне жаль. Самая бесполезная фраза, которую можно сказать страдающему человеку.
— Мне тоже. Самый ужасный ответ, который этот человек может дать.
— Это несправедливо, что они продолжают измываться над Афродитой. Несправедливо, что тебе приходится снова и снова проживать эту боль.
Он вскидывает руку. Его глаза плотно, до боли зажмурены, он умоляет меня замолчать. Одна слеза всё же прорывается, и он смахивает её резким движением.
— Нет, пожалуйста. Я не хочу больше об этом говорить, — произносит он умоляющим тоном. И я понимаю, как дорого ему обходится такая просьба. — На сегодня хватит.
Поэтому я затыкаюсь и возвращаюсь к ласкам моего нового друга, который ни на секунду не переставал мурчать.
— Решил, как назовешь? — спрашивает Тимос через некоторое время.
Может, ему нужно отвлечься.
Пожимаю плечами. — Не знаю. Хотел бы назвать чем-то, что мне нравится, но сомневаюсь, что «Сиськи» — подходящая кличка для животного.
Тимос смотрит на меня с приоткрытым ртом и видом человека, который с удовольствием оставил бы меня здесь одного гнить.
— Ты придурок. Назови его Тринадцатый.
— Тринадцатый? Как число? — спрашиваю я.
Тимос бросает на меня измученный взгляд. — А как еще? Ну конечно.
— Но тринадцать же приносит неудачу, — возражаю я неуверенно.
На самом деле в моей голове это начинает обретать тот же смысл, что и в голове Тимоса.
— Тринадцать — это эталон невезения. Знаешь историю из вашей любимой греческой мифологии? — начинает он рассказывать. — Говорят, что Филипп II, царь Македонии и отец Александра Македонского, был убит своим телохранителем после того, как велел воздвигнуть свою статую рядом со статуями двенадцати олимпийцев. Его смерть стала карой за гордыню и заклеймила число тринадцать печатью несчастья.
— Вау, да ты у нас гора мускулов и кладезь знаний.
Он фыркает.
— Всё равно мне не очень нравится, что мы связываем его с невезением. Он же такой крошечный, беззащитный и милый, — говорю я на октаву выше, почесывая котенка за носик.
— Ага, — бормочет Тим. — Черный кот, брошенный посреди полей, истощенный, с закрытым глазом, который первым встретил именно тебя. Я бы сказал, что нет никого более невезучего и подходящего под имя Тринадцатый.