ЕДВА НЕ ПОТЕРЯЛ ГОЛОВУ (В САМОМ ПРЯМОМ СМЫСЛЕ)
Единственная смертная среди сестер Горгон, Медуза способна обращать людей в камень своим взглядом. Миф гласит, что её волосы-змеи были наказанием Афины: Посейдон соблазнил Медузу в храме, посвященном этой богине.
Арес
Я распахиваю веки. Но моему единственному работающему глазу требуется несколько секунд, чтобы уловить цвета и формы передо мной. Моему мозгу требуется вдвое больше времени, чтобы осознать: смотреть тут, в сущности, особо не на что.
Первое, что я замечаю, — это тьма передо мной. Второе — силуэты высоченных голых деревьев с сухими ветвями. Словно весна сюда так и не заглянула. Третье — позу, в которой я нахожусь. Я сижу, но мои руки связаны за спиной, а что-то прижимает голову к холодной перекладине. Я пытаюсь осторожно шевельнуть ею, и когда поднимаю взгляд вверх, то едва не давлюсь слюной от шока. Острое лезвие испускает слабый блик.
Это гильотина. Я привязан к чертовой гильотине.
— Эй! — кричу я, дергаясь всем телом, будто реально могу освободиться от пут, принуждающих меня к неподвижности. Никто не отвечает.
Я продолжаю орать, но при этом пользуюсь случаем, чтобы оглядеться и попытаться понять, где я. Я на… поляне? На поляне посреди леса, скорее всего, за пределами Нью-Хейвена. Далеко от Йеля. Небо хмурое, беззвездное, оно нависает надо мной как проклятие. Но самое худшее наступает, когда я упираюсь подбородком в перекладину и смотрю прямо перед собой.
Какого хрена… В десяти метрах от меня стоит другая гильотина, точная копия моей, и в ней — еще один приговоренный. Но я не могу понять, кто это: на нем черный хитон и капюшон. Ни одной открытой части тела. Даже рукава настолько длинные, что закрывают руки до самых кончиков пальцев.
Шорох травы справа заставляет меня вздрогнуть. И вот они. Сбоку от того, что, должно быть, является игровым полем, сидят зрители матча: моя семья. Хайдес, Гермес, Аполлон, Лиам, Посейдон, Зевс, Дионис и… даже Тимос с таким разъяренным лицом, что кажется, он сейчас начнет боксировать с воздухом.
Внимание быстро переключается на тех, кто в первом ряду: Уран и Гея Лайвли. В окружении людей в черном, у каждого в руках винтовка. Их шестеро, четверо из которых целятся в моих братьев и кузенов. Что-то мне подсказывает, что здесь их гораздо больше и они прячутся во тьме.
Минутку. Я снова проверяю «публику». Оглядываюсь.
— А, ты наконец-то заметил, — восклицает хриплый женский голос. Я не понимаю, откуда он доносится, но звук усилен микрофоном, который не только увеличивает громкость, но и будто рассеивает его в воздухе, из-за чего невозможно определить источник.
— Женщин не хватает. Афина, Гера, Коэн, Тейя… и Хелл.
— Кто ты? И где они? — Одно за другим, Арес, не будем торопить события, будь добр, — укоряет она меня добродушным тоном.
— Ты накачала мой кофе дрянью. Могла бы просто прислать сообщение, и я бы пришел играть, сука, — рявкаю я. — Вообще-то, она могла бы хотя бы дать ему допить. С учетом того, сколько он стоит в Йеле, — вставляет Лиам.
Смешок Аполлона прорезает напряженную тишину, и мы все оборачиваемся к нему. Это на него совсем не похоже. Гермес, сидящий рядом, приобнимает его за плечи с нервной ухмылочкой. — Мы курнули, и он в хлам. Оставьте его в покое.
Хайдес напрягается и оборачивается. — Что? — Эй, брат, а ты в курсе мифа, который Платон рассказывает в «Пире»? — возобновляет Аполлон, видимо, решив и ему всучить свои сопли по поводу родственной души.
— Вы замолчите или как? — орет Уран. — Простите, ага, — защищается Лиам, вскинув руки. — У нас был вечер брауни. А вы влезли и испортили все планы. Могли бы перенести игру на завтра.
Зевс хватает Лиама за запястье и оттаскивает в сторону, чтобы Уран не выхватил откуда-нибудь пистолет и не всадил ему пулю прямо в лоб. Фигура, скрытая во тьме, никак не комментирует этот обмен репликами.
— Я — Медуза, рада знакомству. И это, Арес, твое шестое и предпоследнее испытание. Её «с» свистят, как змеиное шипение.
Я кривлюсь. — Да, к этому моменту я уже и сам догадался. Резкая боль в виске перехватывает дыхание. Кажется, боль ввинчивается в мозг, но через несколько секунд исчезает. Боже, что за дрянь они мне дали? У меня всё еще отходняки. Должно быть, прошло не так много времени с тех пор, как я её проглотил. Мало того что я должен играть с форой, потому что я дебил, так я еще и заторможен из-за наркоты.
— Теперь перейдем к правилам игры, — продолжает Медуза. — Как ты уже заметил, здесь две гильотины. В той, что перед тобой… человек, которого ты знаешь, но чью личность тебе знать не положено. По крайней мере, сейчас. Могу лишь сказать, что это очень важная женская фигура в твоей жизни.
Очень важная женская фигура. Учитывая, что отсутствуют сестра, кузина, Коэн, Хелл и мать… — Окей, тогда это точно не Афина. На неё мне плевать.
До меня доносится хриплый смешок. Ого, значит, я умею смешить кого-то, кроме Хелл. Гера. Моя мать. Хелл. Хейвен. Одна из этих четверых — под хитоном.
— Это может быть Хейвен Коэн… Медузу прерывает Хайдес, который тут же вскакивает, готовый бежать в пустоту и бить черт знает кого. В буквальном смысле, так как ничего не видно.
— Только попробуй коснуться моей р… Один из людей Урана затыкает его, ударив прикладом винтовки прямо в лицо. Удар настолько сильный, что Хайдес валится на землю, и даже я вздрагиваю, видя его тело в траве, неподвижное. Уран делает знак Гермесу и Аполлону, показывая, что им разрешено помочь брату. Эти два придурка тут же оказываются рядом и поднимают его, помогая прийти в себя.
— Либо Хайзел Фокс, девушка, в которую ты влюблен. — Чтоб ты сдохла, сука, — шиплю я.
— Или твоя сестренка Гера. И, наконец, дорогая мамочка Тейя. Недавно овдовевшая. Не лучше ли будет, если и она умрет? Так она сможет воссоединиться со своим мужем.
От одной мысли, что мать может закончить так же, как папа, у меня глаза на мокром месте. Руки дрожат — от ярости и отчаяния одновременно.
— Никто не должен умереть, — отчеканиваю я. — В этот раз я всё сделаю как надо. Никакой лжи и уловок. Один раз я попался, второго не будет.
По крайней мере, я на это надеюсь.
— Кто тебе сказал, что здесь есть подвох? Правила предельно просты, и никакого обмана нет. — Тогда выкладывай их!
В ответ — тишина. Уран и Гея молчат. Они наблюдают за игрой так, будто они здесь такие же посторонние, как и вся остальная семья. Что-то не так. Но что? Что от меня ускользает, уже в который раз?
— Есть способ не дать гильотине сработать. Он довольно прост и банален. Тебе нужно лишь ответить на один вопрос, Арес, — продолжает Медуза. Теперь мне кажется, что её голос звучит у меня за спиной. Будто она стоит сзади и шепчет мне прямо в шею. От порыва холодного ветра по коже пробегают мурашки.
— Тебе нужно просто назвать дату своего рождения, — заключает она. — День и месяц. Те самые, которые твоя биологическая мать так тебе и не открыла.
Я округляю глаз. — Как я, блядь, это сделаю? Только она её знает! Эта сука даже в реестре меня не зарегистрировала. Как я, на хрен, должен её тебе назвать…
Она прерывает меня мягким «тш-ш». — С чего ты взял? С того, что Тейя и Гиперион сказали тебе, будто записи нет? С того, что Тимос нашел ту нелепую папку, где ничего не отмечено? Ты хоть знаешь, как легко заставить подобную информацию исчезнуть, имея хоть малейшие связи?
Дерьмо. Это значит, что…
— Я её знаю, — подтверждает она мои догадки. — Как знают её Уран и Гея. И, в глубине души, её знаешь и ты. — Я ни хрена не знаю! — тут же защищаюсь я. — Вы не можете так со мной поступить. Это несправедливо. Должен же быть предел сложности у этих игр!
Я дергаюсь на стуле, как рыба, выброшенная на берег и борющаяся за возвращение в свою стихию. Ироничная метафора, вообще-то, учитывая, что я тону в луже. Все усилия напрасны. Веревки, стягивающие запястья, трутся о кожу, сдирая её в кровь. По щеке катится слеза.
Я не могу потерять еще и мать. Не могу потерять сестру. Не могу потерять лучшую подругу. Не могу потерять девушку, благодаря которой любовь внезапно стала казаться чем-то близким и осязаемым. Я не могу допустить, чтобы кто-то еще умер по моей вине. Я не могу провалиться, снова.
— Напротив, ты её знаешь. Ты знаешь дату, Арес. Мы твердили её тебе всеми возможными способами с тех пор, как начались подвиги. Всё настолько очевидно, что проиграть в этой игре практически невозможно. Даже такой тупица, как ты, может до этого додуматься.
Я каменею, оставляя попытки сбежать с гильотины, к которой я привязан как салями. Я её знаю? Мне её называли в связи с подвигами? Подвигов — семь. Значит, число семь тут точно замешано. Может, это день? Остается месяц. У меня двенадцать попыток. И всё же, если всё так банально, как утверждает Медуза… Неужели… Семь подвигов. 7 — число. Подвиги. «П» — один, «О» — два, «Д» — три, «В» — четыре, «И» — пять, «Г» — шесть, «И» — семь. Семь букв. Может, тогда это седьмой месяц? 7 июля. Неужели загадка и впрямь такая тупая?
— Уверена, ты уже догадываешься. А может, уже и понял, не так ли, Арес? — Будь осторожен! Не совершай тех же ошибок! — кричит Зевс, сложив ладони рупором у рта, чтобы я лучше слышал его голос. На его лице тоже написано полное смятение.
Он прав. Допустим, решение такое простое, но это всё? Я называю дату — и гильотина останавливается?
— Ах да, чуть не забыла, — привлекает мое внимание Медуза. — Разумеется, если ты блокируешь гильотину перед собой, ты разблокируешь свою. Один из вас двоих должен умереть. Просто тот, кто первым поймет дату, спасется. Разве это не легко и справедливо?
Голос умирает у меня в горле. У меня наготове длинный список оскорблений, но я не могу издать ни звука. Вместо того чтобы пороть горячку, как обычно, я решаю взять пару секунд на раздумье. Цель этой игры — кого-то убить. Скорее всего, меня. Как и во всех остальных подвигах. Значит, это проверка: пожертвую ли я своей жизнью ради кого-то, кого люблю. Так? И всё же чего-то не хватает. Человек в другой гильотине не шевелится. Кажется, он даже не в сознании. Она очнулась? Её накачали дрянью, как и меня? Кто это? Почему она молчит? Что от меня ускользает? Мне не дали лимита времени, как в игре с электричеством. Возможно, чтобы компенсировать состояние после наркоты. Чего-то не хватает. Чего-то. Не. Хватает. Блядь. Чего?
— Ну что, Арес? Хочешь заговорить? Или позволишь сделать это женщине в другой гильотине? Она-то дату уже знает, — возвращает меня к реальности Медуза.
В мозгу что-то щелкает. Она уже знает дату. Почему она её знает? Медленно все кусочки пазла встают на свои места. Был один спрятанный фрагмент, который я не мог найти, но теперь мне кажется, что я держу его в руке и вижу отчетливо.
— В той гильотине ты, — выкрикиваю я во весь голос. — Ты, Медуза. Ты передо мной.
Всё-таки это был обман. Я жду, что она начнет отрицать, что Уран вмешается, что хоть что-то произойдет. Вместо этого воцаряется тишина, абсолютный покой. И пока мое сердце разгоняется до предела, фигура в капюшоне передо мной оживает. Она тоже зафиксирована, но ей удается показать мне лицо. Резким движением шеи она скидывает капюшон. За ухом у неё закреплен микрофон, который свисает прямо перед ртом. Я её знаю. Она сильно изменилась, но черты лица знакомы. Длинные черные волосы, всклокоченные, будто её ударило током. Кожа бледная, а под глазами такие глубокие тени, что я вижу их даже отсюда своим единственным рабочим глазом. Она одаривает меня улыбкой, от которой у меня кости начинают дрожать. Это улыбка чистейшего безумия. Зловещий блеск освещает её, делая по-настоящему жуткой.
— Ты моя… мать, — констатирую я.
Вот почему она уже знает дату моего рождения.
Она отвечает утвердительным кивком. — Привет, Кайден. Я дала тебе чертовски красивое имя, не так ли?
Вот она, женщина, которая произвела меня на свет против своей воли. Женщина, которая пыталась убить меня в море. Медуза.
— Я не понимаю, — признаюсь я наконец. — Не понимаю смысла игры. Почему я не должен колебаться, называя дату и убивая тебя? Почему ты согласилась участвовать? Нет ничего, чего бы я желал больше, чем видеть тебя…
Мертвой? Страдающей? Неужели я правда хочу видеть её труп? Неужели я настолько злобный и безжалостный?
Возможно.
С противоположной стороны от мужчин нашей семьи вспыхивают два больших факела, освещая женскую половину.
Афина, Гера, Хелл, Хейвен и Тейя — неподвижные, под охраной, с кляпами во рту. Постепенно их всех освобождают. Но ни у кого из них нет сил заговорить со мной.
В одно мгновение моё внимание переключается на другое.
— Потому что Уран пообещал мне: если я поучаствую, он убьет твоего отца. Это единственное правосудие, на которое я теперь могу рассчитывать.
Моя мать разражается грубым, вульгарным хохотом. Она запрокидывает голову назад — насколько ей позволяет ремень, прижимающий её к скамье гильотины. Её истеричный, безудержный смех заполняет всю поляну, рикошетит от голых деревьев и бьет по мне со всех сторон. Эхо звучит жутко. Она хохочет так сильно, что на глазах выступают слезы.
Через несколько секунд смех превращается в рыдания.
И пока она продолжает всхлипывать и кричать, Уран наконец решается подняться на ноги. Он медленно идет, затянутый в свой элегантный костюм, и останавливается на полпути между мной и Медузой.
Он поворачивается в мою сторону. — Когда я её нашел, она была на грани одичания, в той зачуханной квартирке, повсюду шприцы. Я отвез её в клинику, но её рассудок уже помутился.
Мне не трудно в это поверить. Её надрывный смех угрожает лишить меня еще и слуха.
— Знаешь, почему мать так сильно тебя ненавидела?
Я не отвечаю.
— Потому что ты — плод сексуального насилия, — объясняет он, будто я тупица, неспособный связать факты.
В моих поехавших мозгах будто щелкает выключатель. Постепенно всё начинает обретать смысл. Насколько вообще может иметь смысл эта нереальная ситуация, в которой мой дед подвергает меня семи смертельным подвигам.
Конечно. Медуза.
— Изначально Медуза была прекрасной девой. Единственной смертной из трех сестер, которых называли Горгонами. Её красота привлекла внимание бога морей, Посейдона, который изнасиловал её в священном храме Афины, — рассказывает Уран.
Я не могу оторвать глаз от матери, которая продолжает безутешно плакать и смеяться. Но пытаюсь сосредоточиться на словах Урана.
— Разве не восхитительно то, как всё взаимосвязано? Подумай сам. Полубог Персей был послан, чтобы убить её. Защитившись бронзовым щитом, он обезглавил Медузу и сохранил её голову, чтобы защищаться в других своих странствиях. Когда те завершились, он отдал голову Медузы Афине. Именно поэтому, кстати, её лицо изображают на щите богини. А как ты называл себя совсем недавно, когда инкогнито ошивался в Йеле, шпионя за Хейвен Коэн? Перси. Персей. И теперь у тебя есть шанс отрубить голову монстру, который разрушил твою жизнь. Медузе.
Ладно, должен признать, связь довольно меткая. Совпадение на грани сюрреализма. Но…
— Чего-то не хватает. Я хочу знать всю историю целиком, — приказываю я.
Моему деду, кажется, не нравится мой требовательный тон: он слегка кривится и достает сигару из внутреннего кармана пиджака.
— Твой биологический отец был преступником. Торговал наркотой в трущобах Бронкса. Твоя мать была одной из его клиенток. И, скажем так, многие твои убеждения о ней… ошибочны. — Он на мгновение оборачивается к ней. — Она не продавала свое тело этому человеку ради дозы. Он сам брал его силой, не оставляя ей шанса. К сожалению, одно из многочисленных изнасилований закончилось беременностью — тобой и твоим близнецом.
Меня тянет блевать. И как бы ни огорчала меня эта подробность, она всё равно не оправдывает того, что она бросила моего брата и едва не убила меня в море.
— Твоя мать даже пыталась заявить на него. — Уран смеется. — Но правосудию плевать на женщин, особенно на нищебродок с обочины жизни. Мы все это уже знаем. Мы не в сказке живем. Если у тебя проблемы и ты живешь в помойке, удобнее дать тебе сдохнуть, чем помогать. Ты — просто обуза. Поэтому её прогнали. И она, естественно, не могла сбежать из той однушки от монстра, который её насиловал и накачивал наркотой. Единственным способом выжить было принимать дрянь и доводить себя до такого беспамятства, чтобы даже не понимать, что происходит вокруг.
Я резко стискиваю зубы. Что-то подсказывает мне, что шокирующие откровения еще не закончились.
— Есть что-то еще, — бормочу я.
Уран смотрит сначала на меня, потом на публику, замершую в ожидании.
— Мать плохо с тобой обращалась, это да. Потому что вечно была под кайфом и была жертвой психологического и сексуального насилия. Она не замечала пустого холодильника, просроченной еды, твоих дырявых ботинок и условий, в которых ты гнил. Но…
— Но?
— Она никогда не пыталась утопить тебя в море.
Я откидываюсь назад. Мне послышалось. Наверняка.
Как если бы он мог читать мои мысли, Уран ухмыляется и делает затяжку.
— Твоя мать никогда не пыталась тебя утопить. Всё было с точностью до наоборот. Это ты пытался убить её, а она, защищаясь, едва не утопила тебя.
Я качаю головой. — Нет, не…
— Это правда, — подтверждает Гея, всё так же комфортно сидящая на месте, словно смотрит фильм. — Полицейские протоколы тому доказательство.
— Но я их читал! Мне их дал Тимос! — кричу я.
— Да, — приходит мне на помощь Хайдес. — Он показал их нам совсем недавно. Мать даже сидела в тюрьме по обвинению в покушении на убийство, а Ареса перевели в приют. Вы лжете.
Уран фыркает. — Неужели вы думаете, что я когда-нибудь позволил бы кому-то из вашего окружения получить настоящие документы? Вы до сих пор не поняли, что я контролирую вашу жизнь? Прошлое, настоящее и будущее! Я знаю о вас всё, у меня есть полный доступ к любой бумажке!
Он разглаживает пиджак, словно желая успокоиться, и демонстрирует мирную улыбочку.
— О, Арес, не принимай это так близко к сердцу.
Уран подходит ко мне и хлопает по плечу.
— Если тебя это утешит, я понимаю, почему ты пытался её убить. Ты был пацаном, эта женщина тебя забросила и плохо с тобой обходилась. Даже не зная причины, ты пытался защититься насилием. Потому что это было единственное, что ты видел, пока рос. Немного радикально и жестоко, но я тебя понимаю.
Нет, понимание со стороны безумного убийцы вроде Урана меня ни черта не утешает. Напротив, оно только усиливает глубокое чувство вины, которое комом застревает в горле.
Все мои убеждения рушатся.
Мир, который я выстроил, рассыпается. Перестает существовать. Взрыв, обратный Большому взрыву, стирает его. И вокруг меня не остается ничего.
Пустота.
На миг мне кажется, что я закончил так же, как она.
Это я пытался её убить. Не она. Я.
Как это возможно?
— Твой разум подтасовал факты, заставив тебя поверить, что жертвой был ты, — шепчет он. — Защитный механизм, чтобы помочь тебе пережить травму и начать заново. Не задавай лишних вопросов, засранец. Ты — злодей в собственной истории, ну и что? Не всем же быть героями.
И это объясняет те загадочные фразы, которые он бросил мне несколько вечеров назад, после благотворительного ужина в отеле.
Злодей в собственной истории.
Я всегда знал, что я не герой, и всё же меня убедили в том, что я не злодей. А на самом деле… Это я монстр?
Не она?
Я даже не помню её имени. Помню только то зло, что она мне причинила. Но я не помню, чтобы это я пытался её убить.
— Она… я… — лепечу я как дурак. Сейчас я кажусь себе более обдолбанным, чем тогда, в кафетерии.
— Твоя мать знала, что не сможет вырастить и любить вас как подобает. Твой близнец спасся. Ей удалось его бросить, но с тобой не вышло, и, чтобы её не нашли и не арестовали, ей пришлось забрать тебя с собой, — продолжает Уран. Он издает печальный вздох. — Не все могут быть родителями, Арес. Она не хотела детей. И единственный ребенок, которого ей пришлось растить, каждую секунду напоминал ей о пережитом сексуальном насилии. Она смотрела на тебя и видела его — монстра, который её изнасиловал и накачал наркотой. Пока наркотики не сделали её окончательно нетерпимой к миру и людям вокруг. Пока не заперли её в бесконечной петле вспыльчивости и апатии.
Я резко закрываю глаза. Не хочу больше ничего слышать. Не хочу больше иметь дело с жизнью женщины, у которой не было… выбора. Которая вынесла еще больше страданий, чем я.
— Ты всё еще горишь желанием увидеть её мертвой? — подстегивает меня Уран.
Ублюдок. Сволочь. Старый кусок дерьма.
Вот почему игра была слишком легкой.
Загадка была банальной, но трудность заключалась в том, чтобы решиться её разгадать. Я могу спастись, как, по-моему, я того и заслуживаю. Или могу спасти женщину, которая произвела меня на свет и заставила поверить, что я этого не достоин.
— Кайден. — Голос матери звучит слабо. Она перестала плакать и кричать. — Если бы я могла, я бы тебя любила.
Внутри меня что-то ломается. Что-то, о чем я даже не подозревал.
— Прошу тебя… — умоляю я её.
— Назови эту гребаную дату и спасайся! — рявкает Зевс, впадая в ярость.
И Аполлон, и Гермес оборачиваются к нему, потрясенные его жестокостью. Он всегда был таким.
Но когда я смотрю на остальных членов семьи, я осознаю нечто ужасное. Они тоже, кажется, не хотят смерти этой женщины, которая, в конечном счете, такая же жертва жизни, как и я.
Что же мне тогда делать? Позволить себя обезглавить, чтобы спасти её? Пожертвовать собой и дать ей шанс на реванш? Смогла бы она теперь начать жить заново, более достойной жизнью?
— Я…
— Ну так что? — перебивает Уран, провоцируя меня, словно дьявол, который вот-вот купит твою душу. — Закончи то, что начал много лет назад в море. Ты был слишком мал, чтобы суметь убить её. Теперь — можешь. Назови дату и отруби голову Медузе, Персей.
7 июля.
Это она.
Но она… Эта женщина смотрит на меня глазами, затуманенными болью, всё еще влажными от отчаянного плача. Она хотела отдать меня, чтобы я не рос рядом с ней. Она никогда не хотела меня, никогда не хотела детей. Она ненавидела меня, потому что я был плодом насилия. Она никогда не пыталась меня убить, как я считал.
И что теперь? Теперь убить её должен я.
Это несправедливо.
Ничего из этого не справедливо.
Я начинаю думать, что это ожесточение Урана и Геи против меня вызвано не только неуважением к Кроносу и его гребаному гробу. Тут что-то еще.
Нет.
Пазл не сложился до конца, как я думал. Не хватает еще одного кусочка.
Судя по виду Урана, сегодня я этого не узнаю. Нет, гранд-финал он бережет для последнего подвига. Если, конечно, я до него доживу.
— Давай, Арес, мы же знаем, что ты слишком эгоистичен, чтобы спасать других, — обрывает Гея. Она сидит, закинув ногу на ногу, и её туфля на шпильке покачивается взад-вперед. — Покончим с этим.
— В самом деле, Арес, разве это не легко? Даже если бы здесь была другая женщина, кто-то по-настоящему важный в твоей жизни, ты бы спас свою шкуру и позволил ей умереть. Как ты поступил с Гиперионом. Мы облегчили тебе задачу, засранец. Мы надеялись подловить тебя снова, заставив принести жертву, на которую ты не решился ради Гипериона. Жаль. Что ж, теперь ты можешь позволить умереть незнакомке и подарить ей покой после долгих лет страданий.
Разумеется. Их цель — выставить меня в дурном свете перед всеми.
Но как от меня могут требовать пожертвовать собой ради той, кто для меня теперь — чужой человек? Даже зная, что она никогда не хотела причинить мне зла?
Я не могу умереть сейчас. Потому что если я умру ради неё сейчас, это будет значить, что смерть Гипериона была напрасной.
У меня нет выбора.
Я даже не пытаюсь искать лазейку.
— Я родился седьмого июля, — выпаливаю я на одном дыхании.
Я хочу закончить эти подвиги и продолжить свою жизнь. Разве это так плохо — не быть мучеником? Почему герои всегда должны жертвовать собой? Иногда более героично — выбрать жизнь.
Иногда более героично — встретить боль лицом к лицу и попробовать еще раз.
Уран оборачивается с улыбкой. — Что, прости? Громче, засранец.
— Седьмого июля, старый кусок дерьма! — кричу я, выплескивая всю ярость. — Я родился седьмого июля!
Слова отдаются эхом, вызывая тошноту. Я правда это сказал.
— Мне жаль! — добавляю я, обращаясь к своей биологической матери. — Правда, мне…
Её глаза кричат громче моего голоса. Кричат о предательстве, которому она подверглась. Кричат о боли жизни, которая вот-вот оборвется. Кричат о смирении. Надежды больше нет.
И это моя вина. Еще одна жизнь на моих плечах. Еще один человек, который этого не заслужил.
— Всё в порядке. В этой жизни меня так никто и не полюбил, — говорит мать. — Это нормально, что для меня всё кончается именно так. Это нормально, это нормально, это нормально… Это нормально. Это нормально…
Она начинает повторять это без конца. Без пауз.
Она продолжает повторять эти два слова до тех пор, пока лезвие гильотины не срывается с фиксатора и не летит вниз, к её шее.
Четкий и решительный удар — по крайней мере, она не будет мучиться.
Даже с такого расстояния я вижу брызги крови.
Женский крик разносится по холодной, голой поляне.
Мое сердце пропускает удар.
Уран докуривает сигару и сует её в руку одному из своих громил только для того, чтобы зааплодировать. Медленно и энергично, ладони бьются друг о друга бесконечные секунды.
— Поздравляю, Персей, ты победил Медузу. Но, пожалуй, настоящий монстр здесь — это ты.
Двое мужчин оказываются рядом со мной еще до того, как я замечаю их движение. Они освобождают мои руки и расстегивают ремень, прижимавший мою голову к плахе.
— А теперь иди и возьми её голову, — приказывает мой дед.
Я медлю, уверенный, что ослышался. — Что?
— Иди и возьми голову Медузы в руки, как сделал Персей. Живо.
— Даже не подумаю. Я не стану делать ничего подо…
Уран делает знак рукой, и ствол винтовки бьет меня в висок. — Живее. У меня нет времени возиться здесь с тобой.
Проглатываю ком в горле и встаю, стараясь не делать резких движений, пока оружие всё еще прижато к голове. Громила следует за мной, пока я не прохожу мимо Урана, который не сводит с меня глаз.
Вблизи от этой картины меня выворачивает наизнанку, к горлу подкатывает рвота. Чем сильнее я стараюсь не смотреть, тем меньше получается. Я никогда не видел обезглавленных тел, и это тот «первый раз», которого я бы никогда не пожелал.
Хватаю голову матери за волосы и вытаскиваю её из зажима, который теперь бесполезен. Кровь стекает на землю и попадает мне на джинсы. Отвожу её в сторону, подальше от себя, и пытаюсь не смотреть.
— Поздравляю нашего антагониста, — произносит Уран, снова начиная аплодировать.
— Я не злодей, — снова защищаюсь я. — Мне просто пришлось сделать мучительный и несправедливый выбор. Это ты здесь главный ублюдок, старый хрыч со сморщенными яйцами.
Уран запрокидывает голову и презрительно хохочет. Гея тем временем подошла к нему и поправляет сумочку, готовая уходить.
— Думаешь, на этом с тобой всё кончено? Не хватает еще части правды, Арес. В истории семьи Лайвли полно недостающих фрагментов.
Нет, нет, нет, нет. Хватит.
Дед смеется от души, засовывая руку в пиджак и роясь там. — Всё еще не веришь, что я знаю то, о чем вы и не догадываетесь? Неужели думаешь, что я могу лгать? Я же сказал: это Пандора. Хочешь еще одно доказательство?
Из кармана он достает листок. Бросает его на землю, как можно ближе к моим ногам. — Хочешь попробовать на вкус? Смотри. И суди сам.
Любопытство пожирает меня. Я бросаюсь вперед и хватаю бумагу. То что я читаю, касается другого человека. И я не знаю, не предпочел бы я еще одну ужасную правду о собственной жизни.
— Этого не может быть… — бормочу я.
Заключение об Афродите, выданное врачом Лайвли, который проводил вскрытие её тела перед кремацией. Отчет, в котором заявляется, что в ту ночь на крыше Йеля она была не одна. Их было двое. Она и плод, который она носила в чреве.
Афродита была… беременна? Неужели никто об этом не знал? Возможно, даже она сама.
И главное: сколько еще информации о нас у Урана? Значит, он не блефует. Он знает то, чего не знаем мы.
Голова матери, лежащая рядом, пялится на меня широко раскрытыми глазами, из неё вытекает кровь. Жидкость пачкает зеленую траву, и у меня случается еще один рвотный позыв.
Я роняю листок рядом, и через несколько мгновений он пропитывается кровью.
— Так что готовься: твой последний подвиг станет настоящим судом над твоими преступлениями, — восклицает Уран, обращаясь скорее к семье, чем ко мне. — И, разумеется, он состоится через семь дней и семь часов. Увидимся на Олимпе.
Я валюсь на колени.
Уран уходит в сопровождении жены и своих людей. Я начинаю считать.
Дохожу до двухсот сорока шести.
Ко мне до сих пор никто не подошел.
Впрочем, к монстрам никто никогда не подходит.