БОЖЕСТВЕННОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО
Арес, бог войны и слепого насилия, часто ассоциируется с Афродитой, с которой его связывает глубокая страсть. Этот вторичный миф отражает более нежную и сентиментальную часть его личности.
Арес
Иногда мне кажется, что у меня серьезный дефицит внимания.
Потом тоненький голосок в голове шепчет: «Отвлекаться на каждую женскую задницу, что проплывает мимо, — это не признак СДВГ, идиот».
Я часто срусь с этим внутренним голосом, в основном потому, что он изо всех сил пытается сделать меня другим человеком. Лучшим человеком.
Ну уж нет, быть хорошим парнем — это ни хрена не весело. Я предпочитаю говорить то, что думаю, включая всякие гадости.
Именно поэтому я не собираюсь задерживаться ни на секунду, чтобы выслушивать треп Лиама и Гермеса. Особенно если это очередные байки про мерзкого геккона, которого Лиам решил сделать нашим четвертым жильцом.
Я прощаюсь небрежным взмахом руки и спешу к себе в комнату. Однако, добравшись до места, замечаю, что дверь не заперта, как полагается.
Картина, которая открывается передо мной, выглядит настолько же комично, насколько и тревожно. Хейвен и Хайдес сидят на диване. Оба скрестили руки на груди, и у обоих абсолютно одинаковое выражение лица.
— Привет, Коэнсоседка, — здороваюсь я сначала с ней. — Макака.
Они встают одновременно, каждое движение почти синхронно. И встают так, чтобы перекрыть вход в маленький коридор, ведущий к ванной и спальням.
— Иди за нами в ванную, — приказывает Хайдес.
Я хмурюсь и делаю шаг назад.
— Слушай, я очень польщен. Но когда я говорил, что хочу переспать с Коэн, я имел в виду только ее. Тебя в этом сценарии не было.
Хайдес закатывает глаза и шумно выдыхает. — Ты можешь заткнуться на пять секунд и делать, что тебе говорят?
Я на мгновение задумываюсь. — С трудом верится.
Хейвен подходит ко мне, берет за руку, и мои ноги, как по волшебству, начинают двигаться следом за ней. Ее власть надо мной просто смехотворна, признаю. Но сопротивляться я не могу. Мы доходим до двери ванной. Она заходит первой, следом я и Хайдес.
Здесь все выглядит так, будто готовилось заранее. Перед зеркалом у раковины даже стоит стул, а на полке — средства для волос, названия которых я едва различаю. Две руки давят мне на плечи, и моя задница с силой приземляется на стул. Эта чудесная парочка встает передо мной.
— Это Дивное вмешательство, — объявляет Хейвен. — Вмешательство Див.
Хайдес фыркает. — Я думал, мы договорились не называть это так.
— На это согласился только ты, — быстро бормочет она и снова поворачивается ко мне. — Вопросы перед началом есть?
— Есть! — восклицаю я, все больше охреневая от ситуации. — Чего вам от меня надо? У вас закончились зерна граната, которыми вы кормите друг друга с ложечки?
Хейвен слегка ухмыляется. — Это просто дисциплинарная интервенция в твоем отношении.
Я выставляю руки вперед. — Если это из-за той студентки, которая вчера влепила мне пощечину, потому что…
— Заткнись, нам не нужны подробности, — обрывает меня Хайдес. — Это вмешательство нужно только для того, чтобы помочь тебе стать более приличным человеком в общении с женским полом.
Я издаю саркастический смешок и оглядываю его с ног до головы. — И помогать мне будешь ты? Ты устраивал боксерские поединки с Коэн и давал ей деньги за секс-услуги. Не тянешь на отличного наставника, знаешь ли.
Это было грубо, я понимаю. Когда он заплатил ей за то, что она была с ним, это была лишь тактика, чтобы удержать ее подальше от семьи и Кроноса. Факт остается фактом: он мог бы найти способы и получше, менее оскорбительные, но кто я такой, чтобы судить?
Теперь, когда я позволяю себе осмотреться, чтобы избежать убийственных взглядов Хайдеса, у меня возникает еще один вопрос.
— И кстати, можно узнать, почему все это должно происходить именно в туалете?
К Макаке Лайвли возвращается хорошее настроение, словно ничего и не было. Не глядя, он протягивает руку назад и хватает металлический предмет с полки у раковины. Парикмахерские ножницы.
Хейвен тем временем развернула черную ткань и приближается ко мне: это накидка, которая закрывает все тело и завязывается на шее.
— Твои волосы в жутком состоянии. Осветление, которое ты делал сто лет назад вместе со мной, сожгло тебе концы. У тебя черные корни и желтая длина. Тебе нужен капитальный ремонт.
— А пока мы воспользуемся случаем, чтобы немного поболтать, — заключает Хейвен.
Я пытаюсь встать. — Можете забыть об этом, я не собираюсь…
Хейвен заставляет меня сесть обратно. Потом наклоняется ко мне, и наши лица оказываются совсем близко. С такого расстояния каждая деталь ее шрама видна отчетливо.
Это бьет вдвойне больно. Я хотел бы быть как Хайдес, который умеет вести себя так, будто ничего не случилось. Я же, наоборот, то пялюсь на нее слишком пристально, то вообще не могу на нее смотреть. Я хреновый друг, я знаю, но поделать с этим ничего не могу.
Хайдес тут же оказывается рядом с четырьмя разными флаконами краски. — Хочешь вернуть блонд или попробуем другой цвет? Я купил черную краску, если захочешь вернуться к натуральному. Еще есть красная, розовая и синяя.
Я провожу рукой по волосам. На самом деле я и не думал, что они такие ужасные. Мне никогда не было особого дела до них или до шмоток, потому что с таким красивым лицом, как у меня, любая другая деталь отходит на второй план.
Изучаю свое отражение. Мои волосы и правда выглядят дерьмово, Хайдес прав. Ненавижу, когда он прав. Я тяжело вздыхаю.
— Хочу половину головы розовую, а половину — черную. Думаешь, справишься, Дива?
Он корчит самодовольную рожу. — Даже с закрытыми глазами, кретин.
— А «кретин» сейчас к чему было? Я ничего плохого не сказал.
Он пожимает плечами. — Просто захотелось тебя оскорбить.
Хейвен понимает, что я вот-вот отвечу чем-то еще более едким, поэтому кладет мне руку на плечо и ободряюще улыбается. — Итак, почему бы нам не начать с начала? Расскажи о своих первых отношениях.
Я кривлюсь. — Дженнифер Бенсон, — бурчу я. Может, я уже рассказывал им о ней. — Я бы не назвал это настоящими отношениями. То есть ей я так сказал, но для меня это таковым не было.
— Давай чуть больше подробностей, смелее, — подгоняет Хайдес, разделяя мои волосы на пробор, чтобы разграничить цвета.
Подробности? Какие подробности им могут быть нужны и как это вообще важно?
— Ну не знаю, классная задница, очень круглая и полная. Сиськи были небольшие, но в ладони ложились нормально. Жаль только, голос у нее был противный.
Когда я заканчиваю, Ромео и Джульетта смотрят на меня как-то странно.
— Подробности об отношениях, — уточняет она. — Как все началось, как протекало, как вы расстались, кто кого бросил… Такие вещи, Арес.
А. Ну, теперь их вопрос обретает больше смысла.
— Честно говоря, я мало что помню. Мы расстались, потому что я изменил ей с ее кузиной. Потом я изменил кузине с сестрой. А после подкатывал к их матери. Это был очень насыщенный период.
Хайдес бормочет какое-то ругательство. Он наносит черную краску на левую половину моей головы.
— Ты и правда идиот. — Хейвен цокает языком.
Теперь, когда я смотрю на нее внимательнее, я замечаю, что обтягивающий свитер идеально облегает ее живот и грудь. Я не пялюсь на это даже пяти секунд, как Хайдес бьет меня по затылку кисточкой, пропитанной краской.
— Прекрати, или я заставлю тебя сожрать эту краску, — одергивает он меня.
Я отвожу взгляд, мне весело.
— Арес, ты никогда не встречал девушку, которая бы тебе нравилась? Такую, ради которой ты бы перестал неуместно пялиться на других? — спрашивает Коэн, и тон у нее мягкий, как у матери, разговаривающей с маленьким сыном.
Закончив с черной половиной, Хайдес переходит к правой, предназначенной для розового. Я слежу за каждым его движением, а в голове прокручиваю вопрос Хейвен.
— Не знаю, — говорю я спустя какое-то время. — А что ты чувствуешь, когда тебе кто-то нравится? Ну, то есть, когда мне нравится девчонка, у меня вста…
— Физическое влечение отличается от ментального, Арес, — перебивает Хайдес, и в его голосе звенит раздражение.
Обожаю, когда я его бешу. Серьезно, нет большего удовольствия.
Хейвен подыгрывает ему: — Сердце бьется как бешеное, ладони потеют, появляется даже легкая тревога при мысли о встрече с этим человеком. Ты начинаешь мучить себя, пытаясь тщательно подобрать слова, которые скажешь ей, взвешиваешь каждый ее ответ, и, когда какой-то тебе понравится, ты будешь прокручивать его в голове до следующего раза, когда вы снова заговорите. Тебе захочется задать ей миллиард вопросов и получить длинные, подробные ответы, захочется узнать о ней всё, от самой банальной мелочи до самого сокровенного, и даже захочется рассказать ей о себе. Каждая минута пролетит как одно мгновение ока, но когда вы будете не вместе, каждая секунда будет тянуться как час.
Я покусываю губу. — Черт, звучит вообще не весело. Скорее, довольно отстойно.
Хейвен открывает рот и, пытаясь показать, как я ее достал, случайно выдает, что ей весело. — Ну, это не у всех одинаково, ладно. Это не симптомы гриппа…
Я тычу в нее пальцем. — Вот! Идеальное сравнение. Чувства к кому-то — это как болезнь.
Хайдес хватает меня за шею и дергает мою голову назад. — Хватит вертеться, ты можешь посидеть спокойно пять минут? Или мне тебя связать?
Я улыбаюсь. — Обычно этот вопрос я задаю девушкам.
Никто не комментирует. Хайдес возвращается к работе парикмахера, а Хейвен продолжает свои лекции о любви, время от времени помогая своему парню. — Арес, пойми, мы не хотим лезть не в свое дело…
— Еще как хотите, — перебиваю я.
— Нет, — возражает она.
— Да, — не унимаюсь я.
— Да, немного есть, любовь моя, придется признать, — встревает Хайдес, который уже мешает второй цвет для блонда.
Хейвен громко фыркает, возмущенная таким предательством со стороны своей большой любви. — Ладно, любопытство — это нормально. Но мой интерес к тебе искренний. Ты все держишь в себе, Арес. Никогда ни с кем не говоришь о чувствах. Если будешь копить эмоции и не выпускать их, в итоге свихнешься.
— Обычно я выпускаю их через яйца. С помощью секса.
Две пары глаз смотрят на меня с осуждением. Ладно, я достаточно взрослый, чтобы признать: возможно, эту фразу стоило оставить при себе. Провожу рукой по лбу, просто чтобы потянуть время.
— Ребята, должен признать, меня даже немного трогает ваш интерес к моему психическому здоровью, правда. Особенно после того, как я влез в ваши отношения, постоянно провоцировал Хайдеса и подкатывал к его девушке. Однажды утром я даже подглядывал в ванную, когда она выходила из душа, — сообщаю я ему.
Хайдес замирает, и от взгляда, который он в меня мечет, мне хочется снова стать сперматозоидом и отменить свое существование.
Я выдавливаю улыбку. — Шучу. Хейвен всегда запиралась. Всегда. Я знаю, потому что каждое утро дергал ручку.
— Арес, Господи! — восклицает Хайдес.
Я хотел бы объяснить им, что делаю это не специально. Если человек прекращает разговор, потому что я сказал что-то социально неприемлемое или грубое, это все равно лучше, чем если он замолчит, потому что ему не интересно то, что я говорю. Если бы я реально открылся и высказал все, что у меня в голове, уверен, меня слушали бы от силы пару минут.
Возвращаюсь в реальность. Хейвен смотрит на меня своими огромными разноцветными глазами и ждет, что я что-то скажу. Ей я должен доверять, и отчасти так и есть. Но меня вечно что-то стопорит.
А если и она потеряет интерес к моей болтовне? Это будет куда больнее. Слишком, слишком больно. Потому что она мне дорога. Боже, как же дорога мне эта девчонка.
Все считают меня мудаком. Что ж, они правы.
Но я очень чувствительный мудак.
— Оставлю вас одних. Может, это я причина, почему ты не можешь… — Хайдес уже идет к двери.
Сначала я ликую, рад, что он сваливает, потом жалею. Кусаю щеку изнутри, чтобы промолчать и дать ему уйти, но не выходит.
— Нет, дело не в тебе. Не уходи.
Я не смотрю ни на кого из них, пялюсь на свою ногу, которая дергается в нервном тике.
— Я боюсь, что людям плевать на то, что я хочу сказать, — бормочу я с трудом. В горле будто огромный ком, который никак не проглотить. — Я не говорю о чувствах, потому что боюсь, что меня перебьют. Посчитают скучным. Тупым. Банальным. Бесполезным. Пустой тратой времени. Тем, чем я был для своей биологической матери. — У меня вырывается грустный смешок. — Пустой тратой времени, которую стоило утопить в море.
Слишком поздно вспоминаю, что рассказывал об этом только Коэн. Малакай застыл на месте, и боль в его глазах заставляет меня тешить себя иллюзией, что, может быть, однажды мы станем друзьями.
Хейвен опускается передо мной на колени, опираясь на мои ноги. Когда наши пальцы переплетаются, я удивляюсь, потому что это я первым потянулся к ней, а не она.
— Если ты захочешь, я выслушаю каждое слово, которое слетит с твоих губ, — обещает она шепотом.
— И, если захочешь, — добавляет Хайдес, — мы можем помочь тебе с отношениями.
Сказал тот, кто при знакомстве с девушкой сунул ей в руку свой огрызок яблока. Я издаю саркастический смешок.
Он щурит глаза, совсем не разделяя моего веселья. — Тебя что-то забавляет в моем предложении?
— Научишь делать бумажные цветочки? Или каким-нибудь милым прозвищам на греческом? Как тебе гликопатата му?
Хайдес фыркает.
Хейвен хмурит лоб. — Что это значит?
— «Моя сладкая картофелина», — перевожу я.
Вместо того чтобы оскорбить меня, как я ожидал, Хайдес обнимает Коэн за талию и прижимает к себе, демонстрируя как трофей. От того, как он на нее смотрит, меня мутит. Его глаза почти светятся.
— Можешь сколько угодно строить из себя саркастичного мудака и сомневаться в моих способностях, но ее-то я завоевал. Может, тебе стоит засунуть иронию куда подальше и признать, что иногда другие могут тебе помочь.
Обдумываю его слова и сцену перед собой. Вообще-то, если такой, как он, смог заполучить такую, как Хейвен Коэн, он явно что-то шарит в том, как завоевать женщину.
Но я не хочу их помощи. Я хочу помощи Хелл. Потому что… потому что она знает Харрикейн и может дать советы поточнее, да.
— Вы, часом, не на мне тренируетесь перед тем, как завести ребенка? Я ваш пробный младенец?
— Арес, новорожденный, который ходит под себя, и то доставлял бы меньше хлопот, чем ты, — ворчит Хайдес. — Ты, скорее, тренировка в Аду.
Мне нравится это сравнение. Да.
Миске с меня снимают осветлитель, мне вспоминается разговор, который состоялся всего пару дней назад.
— Почему вы хотите мне помочь? Вы же говорили держаться подальше даже от Хелл, чтобы не впутывать никого в игры Урана и Геи. Что изменилось?
Они быстро переглядываются, решая, кто ответит. Очередь Хейвен.
— Даже держась в стороне, она все равно вляпалась в семейные разборки — как мы надеемся, в первый и последний раз. Твоя жизнь сейчас сложная, и мы не знаем, какие игры тебя ждут. Но это не должно мешать тебе быть счастливым и строить человеческие отношения.
— Если ты найдешь человека, способного заставить тебя перестать быть дегустатором вагин, лишенным чувств и романтики, то она станет частью семьи, — продолжает Хайдес, — и мы будем ее защищать.
Я почти растроган. И говорю это без тени иронии.
— Будь то Хелл, Харрикейн или любая другая бедолага, которую, надеюсь, ты не станешь называть «моя сладкая картофелина», — заключает Хайдес.